– Эк сравнила. То религия. Здесь же стараешься, чтобы на этом свете у нас лучше людям жилось. Всё яснее ясного. Это не рай на том свете, которого никто не видел, а здесь, завтра у каждого жизнь может другая, лучшая начаться.
– В политике, Ваня, никогда ясно не бывает, вроде бы всё ясно, а выходит не так, как казалось, – грустно заметила жена и продолжила, – Андрей наш покойный, тоже всё хотел людям хорошую жизнь приблизить. Вы, большевики, за рабочих, а он ─за крестьян. Тоже не за себя, за других болел. Лично у него самого в ту пору всё было. А что вышло? Учредительное закрыли, и погнала его доля в Самару сначала, потом дальше. Ни красным, ни белым ко двору не пришелся. До Уфы догнали бедного. Там и расстреляли колчаковцы. Никто не посмотрел, что не для себя выгадывал, а для народа старался.
– То другое дело. Учредительное собрание линию вредную заняло. А в Революцию многим пришлось за ошибки жизнею своею заплатить.
– Родной ты мой, я не отговариваю тебя от дел твоих. Просто будь с нами побольше. Мы так рады, когда ты дома. А политические твои дела, они может и благородные, но не благодарные ничуть. У тебя тоже, когда дома бываешь, даже вид казенный постепенно с лица сходит. Особенно, если с Люсей возишься. На велосипеде учились кататься, так вспоминала, что и в женихах ты таким веселым не ходил.
Такие разговоры могли случаться только в те редкие часы, когда он неожиданно для них и для себя имел свободное время. Чаще и привычнее было на ходу обменяться несколькими фразами за завтраком, или пока Иван брился перед зеркалом в прихожей. Можно было разговаривать глубокой ночью, после дневных забот, утопая в огромной перине – приданом жены. Но ночами, пока Софья мыла посуду после его ужина, муж, уставший от дневных забот и ежедневных ночных совещаний и заседаний, мгновенно засыпал. Она тихонечко примащивалась рядом, стараясь не потревожить его отдых.
Когда он не спал с приходом жены в постель любой, даже самый важный разговор Иван комкал, прерывал серьезные доводы несерьезными устремлениями своих губ и рук. На строгие вопросы или важные доводы он отвечал бессвязными нежными словами и восклицаниями или молча глубоко и громко дышал, лаская жену. Она сначала лениво отвечала на эти ласки, пытаясь продолжить разговор, затем замолкала, вслушиваясь в его бормотание и прижимаясь к сильному телу. Любви они отдавались полностью, без памяти и до изнеможения.
Весной сорок первого Люсе исполнилось шестнадцать. Она была уже на пол головы выше мамы. Когда они шли вдвоем, то мужчины оглядывались. Стройная, подтянутая Софья Ильинична выглядела очень молодо, а Люся в обществе мамы старалась казаться солиднее и степеннее. Издали они казались одногодками.
Училась Люся только на отлично по всем предметам. Вся в отца, была активисткой всех РКСМовских дел. Активно участвовала в самодеятельных кружках местного клуба имени Ворошилова. Уже появились настырные поклонники и тайные вздыхатели.
В выходные её отпускали с друзьями съездить на правый берег, потому что к этому времени от авиазавода уже проложили трамвайную линию и ходили автобусы. На Правом берегу можно было посмотреть кино в «Спартаке» или «Пролетарии», полакомиться сладостями или просто погулять в сквере, попеть под гитару.
Когда приехали забирать Ивана, уже стемнело. Люся ещё гуляла с друзьями в своем районе. Теперь Софья Ильинична позволяла ей возвращаться домой попозже. Иван, твердость взглядов и самоуверенность которого была уже заметно утрачена после участившихся арестов и суровых приговоров некоторым его сослуживцам в 1937 и 1939 годах – казался спокойным. Спросив у пришедших, что необходимо брать с собой, он во время беглого обыска успокаивал жену:
Воронеж 1936 год. Сталинский район, клуб им. К. Е. Ворошилова
– Не переживай. Не волнуйся за меня. Здесь ошибка какая-то. Разберутся, и к утру буду дома. Всё наверно из-за спора сегодняшнего. Так я же не отрицаю важность договора с Германией. Я говорил просто, что самим фашистам верить нельзя. Ну, так фашисты это не вся Германия, там и рабочие есть и просто честные люди. А линия на дружбу с Германией правильная.
Она тоже успокаивала его:
– Я знаю, да и все знают, что ты партиец честный, что у тебя заслуги. Ты молчи только, молчи и там не кипятись, думай, что говоришь. За нас не волнуйся, мы до утра подождем, – помолчав немного, она в упор посмотрела на мужа полными слез глазами и тихо, но очень твердо и настойчиво продолжила:
– Сколько надо, столько и ждать будем.
– Не плачь, – его голос тоже дрогнул, и он нежно погладил её по спине.
Обыск закончился и высокий прыщеватый НКВДешник тронул Ивана за плечо:
– Пойдем, что это ты за подол бабы вцепился? Вообще конечно от такой не просто оторваться. Ха-ха-ха-а-а! – он захохотал громко и весело, словно в цирке.
Софья Ильинична вся сжалась, съёжилась, а Иван легонько, ободряюще сжал плечи жены, не стесняясь посторонних, что было совсем на него не похоже, крепко поцеловал, и легонечко оттолкнув, повернулся к двери.
Старший неодобрительно посмотрел на весельчака и прикрикнул:
– Хватит ржать! На выход.
Направившуюся вслед за ними Софью он остановил:
– Вам не следует выходить. Из дому пока тоже далеко и надолго не уходите.
Когда конвоиры отошли от двери, она потихоньку выскользнула на площадку и перекрестила спину мужа, мелькнувшую на повороте лестницы.
Дело оказалось гораздо серьёзнее, чем разногласия на партсобрании. В Москве арестовали и обвинили в контрреволюционной деятельности беспартийного инженера Соколова, который помогал Ивану устроиться на завод. Пока Соколов работал в Воронеже, его часто после работы видели у Кузьминых. Дружбы своей они не скрывали. Иван даже гордился тем, что Соколов с ним на равных.
После ареста инженера Московские следователи раскручивали дело о вредительской группировке в Москве и её филиалах на оборонных заводах в других городах. Ивана этапировали в столицу.
Не сомкнув глаз и не дождавшись мужа, Софья Ильинична всё взвесила, приняла важные решения и даже придумала несколько запасных вариантов. Поскольку во время ареста Люси дома не оказалось, предупреждение о запрете поездок её как бы не касалось.
Очень настойчиво и потому быстро, в течение четырех дней она забрала документы Люси из школы, со всеми отличными характеристиками и справками, необходимыми для поступления в другую школу. Снимаясь с учета в райкоме РКСМ, Люся должна была заявить, что они переезжают в Москву, и её документы пусть перешлют в столицу.
Обмануть свою ячейку и райком Люся считала не возможным. Такой проступок в её представлении был предательством Родины, Партии, доброго имени отца – надежного партийца. Матери стоило огромного напряжения сил и почти двух суток времени, чтобы убедить дочь в необходимости таких поступков.
Помогло то, что Люся была развита не по годам, имела склонность к математическому и логическому анализу, умела обобщать и делать самостоятельные выводы. Зато, поверив матери и согласившись всё сделать так, как та спланировала, за дело принялась решительно, с упорством и каким-то спортивным задором.
Внимательно выслушивала все советы и доводы, пыталась самостоятельно, пока ещё наивно, но все же в правильном направлении обыгрывать различные ситуации, в которых они могут оказаться.
В свою очередь Софья Ильинична поясняла, как следует жить девушке, оставшейся без родителей, за какой помощью можно обращаться к кому из родственников, а за какой нельзя. Чем опасны для неё сведения о непролетарском мамином происхождении и об аресте отца. В чем опасность Люсиного обаяния и открытого характера.
Решили, что пока Люся заберет все необходимые вещи, переедет к дяде в Липецк. Станет там на все виды учета, а чтобы сбить со следа, в школу оформляться не станет, а сразу же поедет с маминым письмом к её давней подруге и дальней родственнице в село на Тамбовщине.
Перед отъездом Люси в Тамбовскую область Софья Ильинична тайно приехала в Липецк повидаться с дочерью – может в последний раз, ещё и ещё раз попробовать обсудить выход из возможных и невозможных ситуаций. Привезла наиболее ценные вещи: столовое серебро, свои и дочерины драгоценности и украшения.
– Заберешь с собой, к тете Наде. Вещи все эти дорогие. Если трудно будет, продавайте по одной, только осторожно, чтобы в спекулянты не зачислили.
– Мам, ну что ты на самом деле. Неужели в наше время прокормиться трудно, руки ноги есть, работать я люблю, учиться бросать не собираюсь, а если придется ─ и работать буду, – и, с трудом сдерживая слезы, добавила, – А этими ложками мы ещё кушать будем, когда папу выпустят.
Мать сняла со своей шеи маленький золотой крестик на прочной цепочке и торжественно-протяжным голосом, видимо подражая церковным ритуалам, прошептала:
– Благословляю тебя дочка этим крестом святым на жизнь долгую, счастливую и честную. Пусть сопутствует тебе удача. Благослови тебя Боже. Пусть хранит тебя твой ангел от злых и завистливых людей, – и попыталась надеть крестик дочке на шею.
Люся, протестуя, подняла руки:
– Ну что ты мама, не надо!
– Прими, дочка. Не обижай на прощанье. Вдруг не даст Бог свидеться, мы обе жалеть будем, если ослушаешься.
Люся прижалась к маминой груди и впервые за последние дни горько расплакалась. Последнее время она была сурово сосредоточенной, и заплакала впервые:
