Евгений Опочинин – Кольцо Сатурна (страница 33)
Вздрогнув и сильно побледнев, он обратился к председателю с просьбой, чтобы свидетельница повторила свой ответ на последний вопрос прокурора.
— Я извиняюсь, — добавил он, — но я плохо расслышал его!
Председатель недовольно пожал плечами и повторил свидетельнице просьбу защитника.
— Я, кажется, ясно сказала, — обидчиво произнесла та, — что было это часов в девять вечера, недели за три до преступления.
— Да, да, — проговорил Савелов. — А скажите, вы сейчас ничего не говорили о доме с номером девятым?
— Ничего! — удивилась свидетельница. — И не думала!
— Да?.. Значит, я ошибся… Виноват!
Прокурор произнес короткую, сильную речь, в которой настаивал на необходимости сурового наказания, умело избегнул неприятных для него показаний свидетелей и, закончив эффектным призывом общества к самосохранению, довольный самим собой, сел, оглядывая зал с видом победителя.
Когда наступила очередь Савелова, он, к ужасу своему, почувствовал, что та речь, которая пять минут тому назад складывалась в его мозгу ровными, гладкими фразами, вдруг улетучилась, и напряженная до боли память тщетно пытается собрать отрывки мыслей и фраз.
— Господа судьи… Господа присяжные…
Дальше ничего не было… Темный провал и пустота.
Савелов взглянул на подсудимую, увидел ее бледное, взволнованное лицо и вдруг неожиданно ощутил тот сладостный, щекочущий, острый подъем, который всегда сопровождал его наиболее удачные выступления.
Вслед за тем он в волнующем экспромте яркими, выпуклыми фразами нарисовал жуткую картину кошмарной, нудной жизни, где, кроме слез и мучительной боли, не было ничего. И, когда, окончив свою речь, возбужденный и нервный, он опустился на стул, он не видел, что лица присяжных заседателей были сосредоточенно хмуры и взволнованы.
Приговор вынесли через десять минут — подсудимая была оправдана.
Когда в самом темном углу мрачного судейского коридора она прощалась с Савеловым, светлые слезы облегчения и радости текли по ее лицу.
— Конечно, это глупо… это невозможно… Но все-таки, — произнесла она взволнованным голосом, — может быть, когда-нибудь я смогу отплатить вам чем-нибудь. Вот это — мой адрес!
Савелов взглянул на изящную визитную карточку и вздрогнул. На карточке стояло:
«Мария Станиславская. Певица. Усадебная улица, д. № 9».
А когда он ехал домой, то чувствовал смутную тревогу в душе. Вот уже более десяти лет прошло с тех пор, как молодым студентом он выслушал страшное признание умирающего отца. Все это время его жизнь была светлой и счастливой, похожей на оживленную волшебную сказку. Он женился на женщине, которую страстно любил, и знал, что ее сердце принадлежит ему. Богатство, доставшееся от отца, избавило его от многих тяжелых минут, которые приходится переживать другим в начале карьеры; дарование и блестящий ум выдвинули его в первые ряды адвокатуры.
Пришла слава. Каждому делу, которое он начинал, сопутствовала удача. Ему везло, как иногда везет людям, которым суждены тяжкие испытания. Страшное воспоминание о предсмертном признании отца мало-помалу исчезло, осталось, как темное пятно в прошлом, навсегда ушедшем.
И сегодня так неожиданно прозвучали жуткие слова:
«Надо помнить дом номер девять».
И это странное совпадение в адресе его сегодняшней клиентки… Конечно, возможно, что это — простой случай, игра судьбы, но отчего такой мучительной болью терзается сердце?
Ярко представилась в возбужденном мозгу картина последней беседы с отцом — ярко до такой степени, что почувствовался запах лекарства.
И снова, совсем близко, прозвучал знакомый голос:
— Владимир, спасайся!.. Спасайся! Дом номер девять!
Савелов вздрогнул, закрыл лицо руками и прошептал:
— О, Боже… Боже!.. Неужели?..
Когда он приехал домой и, сбросив пальто, прошел в комнату жены, ее там не было.
— Где барыня? — спросил Владимир Николаевич горничную.
— Не знаю, — ответила та. — Барыня была все время дома!
— Но где же она? — крикнул Савелов. — Где?
— Я здесь, Владимир! — раздался сзади тихий, певуче-грустный голос. — Отчего ты волнуешься?
Владимир Николаевич обернулся и, схватив руки жены, начал жадно целовать их.
— Ты здесь?.. О, милая!.. Знаешь, мне всю дорогу мерещились разные глупости… Здравствуй!.. Здравствуй!
Он стоял наклонившись и не видел, что брови молодой женщины строго сдвинулись и болезненная гримаса пробежала по ее лицу.
— Оставь, Владимир, — сказала она, отнимая руки. — Иди, тебя ждет обед!
За обедом Савелов оживленно рассказывал жене о сегодняшнем процессе, о судьбе несчастной Станиславской, о том, как он едва не провалил защиту.
В его сердце снова была тихая радость оттого, что он дома, что все здесь по-прежнему благополучно и спокойно, и уже была уверенность, что все предчувствия вздорны и нелепы и жизнь будет идти так же счастливо, как и прежде.
А когда он ушел после обеда немного отдохнуть, тихо прошла вслед за ним в кабинет жена. Она нежно гладила его волосы, ласкала его лицо, а когда он задремал, осторожно прошла в свою комнату и забилась в истерике.
Однако через несколько времени она успокоилась немного, легла и, закрыв глаза, забылась.
Странная, мучительная тяжесть была у ней на душе. Сегодня с утра она почувствовала, что словно рассыпались ее мысли, что чужими стали все члены ее тела и что она сама как будто уже не принадлежит себе. Она ясно чувствовала, что какая-то сила овладела ею, что она не в состоянии противиться и бороться, что она слабеет, что впереди грозным призраком встало что-то могучее и неотвратимое и, когда муж сказал ей, что ему мерещились дорогой глупые страхи, она поняла, что и у него на душе темными силуэтами выросли тяжелые предчувствия. А сегодня в кабинете, когда он лежал на диване, такой бесконечно любимый, такой дорогой, ей показалось, что она видит его в последний раз. И снова заглушенные рыдания больно отозвались в груди, но она сдержалась.
А когда вечером к ней зашел муж, она сказала ему, что ей нездоровится и хочется побыть одной.
— Да что с тобой, Кэт? — спросил Савелов.
— Ничего, милый, ерунда… не волнуйся! Иди к себе!.. Утром я буду совсем молодцом!
А поздно ночью, когда тишина наступила в доме, когда опустели шумные улицы, она встала, накинула на плечи большой платок, осторожно по черной лестнице спустилась во двор и вышла на улицу.
Лицо ее было мертвенно, безжизненно и тускло глядели большие, широко открытые глаза.
— Ты мой, ты должен делать только то, что захочу я. Слышишь?
— Слышу!
— Жена Владимира Николаевича Савелова сейчас вышла на улицу. Она ждет тебя. На углу стоит автомобиль. Ты войдешь в него, и он подвезет тебя к ней, ты увези ее в гостиницу. Слышишь?
— Слышу!
— И она будет принадлежать тебе. Слышишь?
— Да.
Склонившись над бумагами, Савелов засиделся далеко за полночь. Вдруг он услышал, как кто-то осторожно коснулся его плеча.
Он обернулся и вздрогнул.
На диване, в самом темном углу, сидел его старинный приятель. Владимир Николаевич уже давно потерял его из виде; судьба забросила их в разные уголки России; некоторое время они переписывались, но года три-четыре тому назад переписка оборвалась, и Савелов от кого-то услышал, что его друг умер. Тем более он был удивлен, увидев его ночью у себя в кабинете, так неожиданно и внезапно.
— Откуда ты? — спросил Савелов, вставая с своего кресла. — И как ты попал сюда? Неужели я так заработался и не слышал звонка?
Он хотел подойти к дивану, но приятель остановил его движением руки.
— Не подходи!.. Ты помнишь ночь, когда ты выбил у меня из руки револьвер?.. Я хотел застрелиться после одного проигрыша… Помнишь?
— Да. Но ведь это было так давно. Какие пустяки!
— Я не успел отблагодарить тебя тогда и пришел теперь. Помни дом номер девять… Торопись! Дорога каждая минута. Торопись!
Савелов вскрикнул и, чувствуя, что острая дрожь пронизывает все его тело, бросился к дивану и… замер.
В комнате никого не было. Дверь была заперта, не было слышно шагов, стояла тишина.
— Боже! — проговорил Савелов, чувствуя, что его охватывает дикий ужас. — Боже!.. Что это такое?
А в этот момент совсем ясно раздался хриплый голос умершего отца: