Евгений Опочинин – Кольцо Сатурна (страница 20)

— Что такое? Какая девушка?

— Моя… моя знакомая, ваше высокоблагородие…

— Кто она такая, твоя знакомая?

— Девушка. Маша… она служит в горничных у госпожи Барыковой.

— Ты уж и раньше давал ей карточки?

— Так точно, ваше высокоблагородие. Только на одни сутки. Я в целости положил их на место.

— Ты знаешь, зачем ей нужны были карточки?

Денщик сделал искренне недоумевающее лицо.

— Не могу знать. Она сказывала, что хочет показать барышне. Не губите, ваше высокоблагородие.

— Ну, хорошо: только сделай все, как я тебе скажу. Давай сюда альбом.

Я вынул из альбома несколько других карточек, в том числе жены нашего полковника, и передал их Костецкому.

— Ты отдашь эти фотографии своей Маше и скажешь, что это все родственники поручика. Вот это, скажешь, его матушка; понял?

— Так точно, ваше высокоблагородие; а только, что это командирша.

— Не рассуждай. Делай, что я тебе говорю. Когда ты увидишь Машу?

— Слушаю. Она в час обещалась быть на подъезде.

Я посмотрел на часы.

— Значит, через четверть часа. Так вот что. Я хочу повидать твою Машу. Я спущусь с лестницы через десять минут после тебя; а ты задержи ее до тех пор.

Так и случилось. Я переговорил с горничной и добился того, что мне было нужно.

Вечером, переодевшись в статское платье, я проник в квартиру г-жи Барыковой, как вор, по узкой и темной черной лестнице. Под сюртуком, на груди, у меня был спрятан маленький потайной фонарь, который я купил за час перед тем. Хорошенькая Маша оказалась вполне надежной сообщницей. Ровно в назначенный час она ждала меня у кухонных дверей и, сделав небольшую рекогносцировку, пригласила следовать за собой.

— Представление скоро начнется, — шепнула мне она в то время, как мы шли на цыпочках по длинному коридору. — Все господа уже собрались, и Михаил Сергеевич сейчас пришли.

Она отворила дверь, которая, со стороны гостиной, была завешена тяжелой портьерой.

— Стойте здесь, — сказала она мне, — пока там не погасят свет. А тогда можете преспокойно откинуть портьеру, в темноте вас никто не увидит.

Маша заперла за мной дверь, и я остался один на своем весьма неудобном посту. Ниша была очень неглубока, и мне приходилось плотно прижаться к двери для того, чтобы мое присутствие осталось незаметным сквозь складки драпировки. Желая ознакомиться несколько с местом действия, я осторожно раздвинул портьеру.

Комната, служившая, очевидно, столовой, была еще пуста. Обеденный стол был отодвинут в сторону, и вместо него поставлено полукругом несколько стульев. Перед этими стульями запертая дверь вела, вероятно, в тот маленький кабинетик, в котором являлся Львову дух его сестры. Комната была освещена одной только лампой.

Прошло минут пять, когда я услышал голоса, и несколько человек вошло, по-видимому, в комнату. Видеть их я не мог, так как не решался более раздвигать портьеру. Слов я также не мог хорошенько расслышать, потому что разговор велся вполголоса. Наконец, женский голос проговорил:

— Прошу садиться. Желаете, чтоб медиум был связан?

— Да, я желаю и прошу позволения самому связать его.

Это был голос Миши. В тоне его слышался проблеск надежды, что все это обман, и твердое намерение отнестись как можно строже и внимательнее ко всему происходящему.

Я услыхал, как передвигали стулья, как открыли дверь, и через несколько времени молодой женский голос произнес жалобно:

— Тише, мне больно! Ведь я и так не могу двигаться!

«Должно быть, малый основательно связывает ее», — подумал я про себя.

Наконец все стихло. Я решился раздвинуть немного драпировку и убедился, что в комнате наступила полная темнота. Я вышел из своего убежища, в котором, между прочим, едва не задохся, и стал осторожно пробираться по стене к двери в кабинетик. Глаза мои успели привыкнуть к темноте, и я мог различить неясные очертания темных сидящих фигур, тогда как меня трудно было увидеть на фоне темной стены. Вдруг где-то вблизи меня раздался шум, звон и треск, словно какое-то тяжелое тело упало на землю, гремя железными цепями. Я невольно вздрогнул, но в ту же минуту раздалась тихая музыка на каких-то неопределенных инструментах.

«Итак, представление началось, — подумал я. — Духи уже здесь».

Через несколько минут нежные, мелодические звуки стихли, и кто-то из сидящих в комнате спросил:

— Кто из уважаемых духов здесь присутствует? Вероятно, контролирующий дух нашего медиума?

Короткий, сухой стук послышался в ответ. По-видимому, на языке спиритов это считалось утвердительным ответом, потому что тот же голос продолжал:

— А, так это Феничка. Желаешь ты отвечать на вопросы?

На этот раз дух как будто обдумывал свой ответ; прошло несколько секунд, прежде чем раздался тот же стук.

— Если кто из присутствующих желает задавать вопросы, — сказал опять тот же голос, — так пожалуйста.

Сначала все было тихо, наконец, Миша заговорил, но каким-то сдавленным, совсем не своим голосом:

— Можешь ли ты, Феничка, вызвать дух моей покойной матери?

Такова сила влияния всего таинственного и сверхъестественного на ум человеческий, что я сам, несмотря на всю мою уверенность в наглом обмане, невольно вздрогнул, когда в ответ на слова моего приятеля послышался тот же сухой, короткий удар. Что же чувствовал бедный Миша, для которого последующие минуты должны были принести решение всей судьбы!

Я находился уже у самой двери в кабинетик. Вдруг послышался глухой треск, потом какой-то жуткий, жалобный звук и, наконец, шипение как бы выходящего из узкого отверстия пара. Снова послышалась тихая музыка, и продолговатый четырехугольник отворенной двери слабо осветился. Сначала появились клубы белого облака, подобно тому, как бывает на сцене при внезапных появлениях или исчезновениях актеров, потом в облаке этом начала постепенно вырисовываться человеческая фигура.

Я осторожно выдвинулся из-за скрывавшей меня отворенной половники двери. Теперь и я почувствовал то ледяное дыхание, о котором рассказывал Львов и которое я отнес тогда на долю его возбужденного воображения. Через несколько секунд пары окончательно рассеялись, и передо мной предстала в белом, напоминающем саван одеянии супруга нашего командира. Обман был так полон, что, при других обстоятельствах, я готов бы был прозакладывать голову, что вижу ее саму. Та же прическа, брови, то же резкое очертание губ, тот же заостренный нос. Но я не дал себе времени разглядеть явление повнимательнее; я боялся, что крик удивления из уст моего товарища заставит духа немедленно скрыться. Я наскоро расстегнул сюртук так, чтобы свет фонаря прямо упал на явление, одним прыжком очутился рядом с духом и крепко обхватил ее за талию.

— Света! — закричал я. — Зажги лампу, Миша; мы посмотрим, что это за дух.

Мое неожиданное появление произвело удивительное действие. Дух издал отчаянный вопль, не имевший в себе ничего сверхъестественного, и после бесплодных попыток освободиться из моих железных объятий, тяжело, по-видимому, в обмороке, опустился мне на руки. В кабинетике за нами послышался топот и возня, как будто кто-то напрасно искал выхода; в столовой же поднялась такая беготня, точно на пожаре; но в ту минуту, как Львов чиркнул спичкой, чтобы зажечь лампу, в двери, ведущей во внутренняя комнаты, уже щелкнул замок.

При свете лампы открылась вся жалкая комедия. Дух оказался белокурой девушкой лет двадцати семи, с головы которой я довольно неделикатно сдернул черный парик. Поразительное же сходство с нашей командиршей было достигнуто не чем иным, как довольно грубой гримировкой, которая могла производить такой эффект только благодаря слабому, неопределенному освещению.

Из присутствовавших на спиритическом сеансе в комнате, к удивлению моему, остались только трое: мой друг Львов, один из молодых юристов, которых я видел накануне у Кнобеля, и пожилая, полная дама, онемевшая от ужаса, в которой я без труда узнал хозяйку дома, госпожу Барыкову. Остальные словно провалились сквозь землю, и причины их исчезновения ни для кого из нас не составляли загадки.

— Потрудитесь прийти в себя из вашего обморока, — сказал я духу, который все еще без движения лежал в моих объятиях. — Я не намерен делать вам никаких неприятностей, но желал бы только узнать некоторые подробности сеанса.

Слова мои оказали желаемое действие. Дух открыл глаза, испуганно осмотрелся кругом, потом высвободился из моих объятий и, рыдая, бросился на колени возле ног дамы. Я подошел к Львову, который, казалось, едва сдерживал свое негодование, а вчерашний молодой человек, по-видимому, также намеченный в жертвы, бросился в кабинетик, откуда со смехом вывел другую, дрожавшую всем телом молодую девушку.

— Я уж боялся, — сказал он, смеясь, — что разгневанные духи похитили нашего медиума. Жалко было бы, если б погиб такой прекрасный сценический талант.

Когда госпожи Барыковы убедились, что присутствующие готовы отнестись к происшедшему с юмористической стороны, они несколько оправились, и, со слезами и извинениями, дали нам все интересовавшие нас объяснения.

Нас повели в кабинетик, где, к довершению комизма, все еще продолжала играть таинственная музыка. Загадка скоро разрешилась: это был музыкальный ящик, покрытый несколькими толстыми пледами! Рядом с ним мы увидели маленький аппарат для воспроизведения из водяных паров таинственного облака; фонарь, которым он освещался, цепи и чугунные крышки, производившие жуткие, необычайные звуки. Та из сестер, которая изображала медиума, дала снова связать себя и показала, как она снимает повязки.