Евгений Носов – Том 1. На рыбачьей тропе ; Снега над Россией ; Смотри и радуйся… ; В ожидании праздника ; Гармония стиля (страница 85)

Парень опрометью побежал вниз, неся какой-то маленький ящичек под мышкой, и скрылся среди камней.

Взмыла в небо вторая ракета. И тотчас над сфинксом неистово и широко развернулся бурый веер из дыма и пыли. Избасар видел, как каменный истукан приподнялся на дыбы, будто хотел взглянуть, кто посмел его потревожить, но тут же медленно, неохотно развалился на огромные глыбы и окутался пылью и дымом. Все это произошло в полной тишине. Мгновение безмолвной гибели скалы было похоже на волшебство. Лишь когда сфинкс рухнул, по долине прокатился тяжелый грохот взрыва и зашелестела у ног людей сухая трава, прижатая к земле докатившейся волной.

Так начался штурм Текелийского ущелья. Он продолжался долгие месяцы. Взрывчатка безжалостно крошила все, что вставало на пути полотна будущего шоссе и железной дороги.

Избасар стал водить вьючные караваны. Вместе с двумя другими погонщиками и тремя дюжинами крепких коротконогих лошадей он уходил из лагеря вниз по течению Текелинки и там, в предгорьях, забирал приготовленные грузы. Это было оборудование, взрывчатка, одежда, продовольствие и много другого снаряжения.

Их доставлял в предгорья маленький маневровый паровоз. С каждым рейсом Избасар встречал поезд все ближе и ближе к лагерю. Паровоз нетерпеливо подгонял путейцев, следуя за ними по свежеуложенным, еще совсем не обкатанным рельсам. Караванные кони испуганно прядали ушами, когда, медленно вращая красными колесами, мимо прокатывался их стальной собрат. Машинист, очевидно с глухой равнинной станции, никогда не видевший гор, с любопытством озирался. Отроги подступили к полотну так близко, что увидеть их маковки можно было, только высунувшись наполовину из паровозной будки.

— Эй, борода! — кричал Избасару машинист. — Далеко ли еще до лагеря?

Очевидно, парню не терпелось поскорее добраться до еще не построенной станции где-то там, среди хребтов. Но он не мог умчаться туда без рельсов и вынужден был дожидаться, пока дорожные рабочие не проложат путь.

Избасар поднимал над головой, руки с растопыренными пальцами, показывая машинисту, сколько еще осталось.

Наконец брюхатый локомотивчик, разукрашенный елками и кумачом, подкатил под самую Избасарову избушку. Люди, побросав свои дела, ринулись ему навстречу. Громкогласное «ура» перехлестнуло за соседние отроги. Обрадованные строители выволокли машиниста из будки и азартно подбрасывали его чуть ли не под самую паровозную трубу. Оторопевший машинист таращил глаза, глотал воздух и отбивался букетиком только что подаренных цветов. С этого дня Избасар больше не ходил с караваном вниз по Текелинке. Там ему больше нечего было делать. Вьючных лошадей заменил паровоз. Теперь Избасар водил свой копытный поезд в противоположную сторону, где в ущелье, все дальше и дальше, грохотали взрывы дорожной стройки.

Лагерь, который неизвестно кто окрестил кордоном номер один, быстро наводнялся грузами. Маневровый паровозик старательно и неутомимо, будто маленький черный муравей, втаскивал в горную долину эшелон-гусеницу. С платформ и вагонов сваливали кирпич и цемент, бревна и доски, камнедробилки и бетономешалки, тракторы и подъемные краны, муку и консервы. Часть этих грузов предназначалась на второй кордон, но пока туда не было дорог. Их только прокладывали через ущелье. И грузы — шахтное оборудование и строительные материалы — накапливались на первом кордоне, подобно тому, как концентрировались в прифронтовой зоне главные, ударные силы наступления.

Весь этот огромный, с каждым днем расползавшийся лагерь, хаотически заваленный грузами и материалами, никак не мог определиться в поселок. Улицами служили запутанные лабиринты между штабелей досок, леса и тавровых балок, каких-то баков и ящиков, наспех сколоченных навесов и заборов. На столбах белели торопливо намалеванные стрелы с надписями: «Столовая», «Баня», «Парикмахерская». Но, даже следуя указателям, свежему человеку было мудрено разыскать все эти неказистые, приземистые времянки, затерявшиеся среди неразберихи огромной стройки.

А в главном штабе стройки, маленьком бараке, все стены которого снаружи были заклеены приказами, объявлениями и сообщениями, проектировщики и чертежники с воспаленными от бессонных ночей глазами уточняли будущий облик города горняков. С чертежных досок один за другим снимались листы ватмана. На них были вычерчены шахтные стволы и штольни, корпуса обогатительной фабрики и теплоэлектроцентрали, транспортные эстакады и подъездные железнодорожные пути, улицы жилого поселка, клубы, магазины, столовые, скверы, детские ясли, школы — все, без чего нельзя добывать руду.

Так на карте нашего Союза в глухом нехоженом краю рождался маленький кружочек, которым принято обозначать города.

Избасар старательно завернул ружье в старый халат. Затем собрал остальные вещи: шкуры архаров и медведей, войлочные кошмы, круглый, на коротких ножках стол, высокий медный чайник с журавлиным носиком и старинной чеканкой на боку, казан и маленький сундучок с охотничьими принадлежностями.

— Все, что ли? — оглядывая пустую хижину, сказал помогавший Избасару парень в брезентовом комбинезоне. Парень был излишне серьезен и озабочен, и эта серьезность никак не вязалась с его белобрысым вихром, торчавшим, как у донского казака, из-под козырька фэзэушной фуражки, и пуговичным носом в маковую крапинку, оставшимся от недавнего озорного детства.

— Айда! — махнул рукой Избасар.

Он был одет по-праздничному: веселая полосатая рубаха, черный вельветовый жилет и мягкие бараньи ичиги. На бритой голове отливала серебром расшитая тюбетейка. Избасар надел все это по случаю важности события и сам был тоже важен и приподнято возбужден.

Вдвоем они перетащили вещи к стене соседнего дома.

Заметив суету, на пустыре стали собираться любопытные: возвращавшиеся с ночной смены рабочие, ребятишки, соседи Избасара. Они толпились возле избушки и хозяйственно обсуждали, с чего лучше начать.

Приземистая, с неровными стенами, сложенными из плит известняка, хижина смахивала на вросший в землю сарайчик. На ее плоской крыше пророс тощий, побуревший курай. Хижина стояла между новыми двухэтажными домами. Чистенькие, свежеотштукатуренные, с ребристой белой крышей, они весело поблескивали широкими вымытыми окнами. От их белоснежного и стройного соседства хижина казалась еще более убогой и жалкой. Она торчала, словно гнилой зуб в ряду белых крепких зубов. Но ее терпели, как реликвию, до той поры, пока не была застроена вся улица, теперь на всей улице остался единственный этот пустырь, и хижину наконец решено было сломать.

Избасару было жаль расставаться со своим жильем. В лучших домах он никогда не жил и с беспокойной мыслью думал о предстоящем переселении. Он вспомнил, как пришел в эту безлюдную долину много лет назад, как таскал на ремнях огромные плиты и складывал из них эти стены. Долгие месяцы он не встречал ни души и жил здесь наедине с молчаливыми горами. Лишь на зиму уходил на равнину, в аул, чтобы продать добытые рога и шкуры и повидать семью. Вспомнил, как встречал в своей хижине первых людей, разведывавших нелегкую дорогу к руде. Он тогда еще не знал, что эти люди бесцеремонно нарушат извечный покой горного края и поломают его жизнь — трудную жизнь бродячего охотника.

Избасар в последний раз обошел свое жилище и остановился у боковой его стены. На желтоватых камнях виднелась черная надпись. Никто не знал, что старый охотник тайком подновлял ее. Он нажигал острую палку и старательно обводил непонятные знаки. От многократной обводки буквы едва походили на самих себя.

Избасар поманил паренька в брезентовом комбинезоне и сказал:

— Читай. Громко читай.

И паренек, не понимая, зачем это нужно, стал читать, с трудом разбирая исковерканные слова:

ЛЮДИ! ЗДЕСЬ РАНЬШЕ СТОЯЛА ТОЛЬКО ЭТА ХИЖИНА.

ТЕПЕРЬ ВОКРУГ НАС — ГОРОД.

Избасар слушал и торжествующе посматривал на собравшихся. Эти слова, начертанные на его хижине, были теперь и его словами. Он не мог их прочитать раньше, не сумел удержать в памяти, но всегда помнил, что в них говорится о чем-то очень важном. И потому берег их от дождей и ветров. Избасар первый пришел сюда и видел, что тут было.

Все невольно обернулись, будто хотели удостовериться, действительно ли это так.

Люди молча и пристально, словно впервые, вглядывались в знакомую панораму. Долина, чуть подернутая вуалью утреннего тумана, смешанного с дымками паровозов, полнилась могучим гулом сотен работающих механизмов. Кутаясь в розовый пар, подсвеченный солнцем, тяжело вздыхала турбинами электроцентраль. Подвешенные на стальных опорах провода монотонно и глухо гудели, будто потревоженные басы рояля. Они гордыми взлетами и плавными спусками, не признавая ни скал, ни пропастей, уходили в туманную синь к рудоносной горе по ту сторону ущелья. Где-то бодро вскрикивал маневровый паровоз, отвечая на певучий рожок составителя. По вагонам прокатывался бутылочный звон буферов, и вслед за тем доносилось тяжелое, отрывистое уханье локомотива, берущего с места груженный рудой состав. Звякали ковшами экскаваторы, вгрызаясь в котлованы, громыхали самосвалы, визжали лесопилки. На кружевной эстакаде, будто повисшей в небе, постукивали на рельсах вагонетки. Время от времени они опрокидывались, и тогда было слышно, как с грохотом обвала сыпалась руда в приемный бункер обогатительной фабрики. Лязг железа, шипение пара, свистки паровозов, клекот стремительно мчащейся на дне долины Текелинки покрывал ее властный, ни на мгновение не затихающий гул. Было слышно, как с тяжелым, глухим, будто подземным, грохотом ворочались гигантские шаровые мельницы, установленные в каскаде фабричных корпусов, сбегавших по склону. День и ночь, не зная устали, фабрика, как фантастическое чудовище, ненасытно заглатывала руду и пережевывала ее своими стальными челюстями.