Евгений Носов – Том 1. На рыбачьей тропе ; Снега над Россией ; Смотри и радуйся… ; В ожидании праздника ; Гармония стиля (страница 76)
— Пожалуйста! «Чико. Чико из Порто-Рико».
Кирилл расхохотался.
— Не валяй дурака!
— Знаешь, наши радиостанции что-то помалкивают. Который час?
— Начало четвертого.
— Молчит Россия!.. Может, ее занесло снегом по самые колокольни?
— Просто спит. Наработалась.
— Или затаилась и что-нибудь замышляет против западной цивилизации?
— А я понимаю этого профессора. Представь, что кто-нибудь там тоже, вроде нас, шарит по эфиру. Европа не спит, веселится. А Россия молчит. Это, должно быть, очень неприятно… Даже жутковато. Любые сравнения придут в голову… Помнится, вот так же на фронте. Ночь. Окопы. Их и наши. Они выбрасывают в небо ракеты, шарят по передовой прожекторами, постреливают из пулеметов. А мы не отвечаем. Занимаемся своим делом. И эта тишина в наших окопах больше всего их пугала и лихорадила.
Кирилл снова повернул настройку. Индикатор замигал, закачался. За его стеклом всполошились потревоженные певцы. И вдруг неожиданно:
«Евдокия, ты, что ли?»
Голос грубоватый, окающий, невесть как оказавшийся в самой гуще изысканных шоколадных контральто.
«Это я, Федор! Федор, говорю! Ты что, не слышишь?..»
Грохотали джазы. В голос говорившего все время вплетался какой-то тенор. Он жужжал вокруг Федора, будто слепень.
«Ала-бам-ба! Ала-бам-ба! Ала-бам-ба!»
«Взял я у прораба выходной!» — кричал простуженный голос.
«Уила-бам-ба! Уила-бам-ба!»
«Выходной! Один день! До переговорной далеко добираться. Я сейчас в поселке не работаю. Линию тянем. Высоковольтную передачу! Ну вот, отпросился и приехал переговорить с тобой…»
«Ты бы приезжала, а? Евдокия! Я тебе работу подыскал. По твоей специальности. Обещали недельку никого не брать на это место… Я серьезно… Что? Не слышу, говорю! Дежурная! Уйми ты эту музыку!»
«Какую работу? Огородник нам требуется… Ну чего ты? Заладила! Тундра, тундра! Слушай, я тебе растолкую. Мы построили электростанцию. Горячей воды до черта! Рядом поставили теплицы. Полторы тысячи квадратных метров. Подвели к ним горячую воду. Будут сажать огурцы, морковку всякую там… Для столовки. Ну и нужен огородник. Так что тебе это подойдет».
— Кирилл, настрой получше. Этот алабамба прилип как банный лист…
«…Нет, не дали. Пока в бараке. Так опять же из-за тебя. Семейных уже всех переселили в новые дома. А я ни то ни сё. Дадут, а как же! В профкоме так и сказали: «Пожалуйста, хоть завтра. Как жинка приедет, так и дадим». А квартиры хорошие. Я был у ребят, видел. Все у них по-людски. Даже в барак идти не хотелось… Приезжай, а? Евдокия?»
Тенор все еще продолжал пританцовывать вокруг Федора, но мы его теперь не слышали. Мы ловили голос из далекого Заполярья, который волновал чем-то своим, нашенским. И виделся нам этот Федор — угловатый, неловкий, с обожженным ветрами лицом, в собачьей шапке и в расстегнутом на груди ватнике. Корявые, с обломанными ногтями пальцы заграбастали телефонную трубку. Он жарко кричал в нее, чертыхался и отмахивался от наседавших теноров.
«Так чего там старое вспоминать? Пора и забывать про это. Как там Вовка?.. С тобой на переговорной? Дай-ка ему трубочку. А сама пока подумай…»
«Вовка, сынок! Это я! Хочешь к папке? Я тебе лыжи сделал. На оленьей шкуре. Настоящие. И ружье у меня есть. Вот скоро весна будет Мы с тобой на охоту пойдем. Гагарок бить. Тут всякой птицы — пропасть! Палку брось и попадешь. Приезжай, сынок! Посмотришь северное сияние. Не знаешь, что такое? Ну это… В общем, приезжай, увидишь… Красота! Ты чего шепелявишь? Зубы выскочили? Это не беда! Вырастут. В школу ходишь? Молодец. Учись хорошо! А у нас тоже школу открыли. Тут мальчишек много живет. Эвенчата тоже учатся. Кто такие эвенчата? Это здешние. Они всегда тут живут, в тундре. А еще я тебя на аэросанях покатаю. Поедешь со мной на линию? Я и сюда, на почту, на аэросанях приехал. Вот они, под окном стоят. Так что ты зови мамку и приезжай!»
«Кончайте, время истекло».
«Кончаем, кончаем… Так как же, Евдокия? Место ждать не будет. Потом опять пороги придется обивать. Я и так ходил-ходил, уламывал начальство. Распродавайся и приезжай… Или секреты какие завелись? Если что — скажи прямо! Насильно мил не будешь. Ты меня знаешь: упрашивать не люблю. Слышишь, Дусь?.. Дуся?.. Евдокия!..»
Разговор оборвался. Слышался только джаз, однообразно отбивавший ритм. И была странна и нелепа эта музыка рядом с тем именем, которое только что произносил далекий и неведомый Федор — русский человек. Это имя еще витало в нашей сторожке, оно слышалось в неумолчном завывании вьюги, в порывистых ударах ветра в заснеженное окно: «Дуся!.. Евдокия!..»
Джаз продолжал наигрывать. Кирилл пытался очистить диапазон, но снова наплыла какая-то музыка, смешанная со словами телеграфистки:
«Кто вызывал Усть-Таганское? Пройдите во вторую кабину. Таганское! Таганское! Ответьте абоненту!»
«Здравствуй, родной! Наконец-то! Как я рада! Ну как ты?.. Все хорошо?.. Я тебя совсем плохо слышу. Здесь все время мешают… Какая-то дурацкая музыка… Еще два месяца? Так долго! Но вы хоть что-нибудь сделали? Три скважины?.. Ну, я очень рада! И за тебя, родной, и за твоих товарищей. Берегите друг друга. Мы все вас очень ждем!»
«Получили? Там тебе — теплый свитер и шарфик… Ничего, ничего! Пригодятся. Какая у вас погода?.. У нас тоже все эти дни метет. Пока добежала до переговорной, всю залепило».
«Новости?.. Особого ничего. Андрюша Воронков тоже уехал… Я, правда, не знаю. Верочка говорила: как будто на Печору… Какие-то геодезические работы. Она тоже собирается к нему. Я ей очень завидую… Володя? Что-то не пишет. Он сейчас в Туркмении. В общем, никого из твоих друзей не осталось…»
«…Телеграмму получили… Спасибо, родной… Ребята здоровы, растут… Ты их теперь не узнаешь. Такие чубы отросли! Белые, курчавые. Надо свести в парикмахерскую… Нет, нет. Рано им еще с чубами. Фотокарточку? Сейчас нельзя… Нельзя, говорю. Сашок ходит с шишкой. Упал с санок. Пусть с синяком?»
— Кирилл, прибавь громкость.
— Ничего не поделаешь. Батареи сдают.
«На день рождения малышей у нас были гости… Нет, никого не звала… Одни наши и соседи… Наслушалась комплиментов. Даже уши горели. Все говорят, что хорошо выгляжу! Вот! Понял? Я бы тебе понравилась… Я сидела с гостями и вдруг ясно представила тебя дома, на твоем любимом месте за столом. Наверно, я забавно выглядела, когда размечталась. Все так переглянулись!»
«Я совсем не даю тебе говорить. Это потому, что я очень тебе рада!.. Спасибо, милый! Я тоже…»
«….Эти дни я так тревожилась… Я видела страшный сон… Ну чего ты смеешься?.. Никакой мистики… Просто немножко прихворнула… Так, пустяки… Ну, говорю тебе — ничего особенного… Маленькая температура. Больничный? Не беспокойся… Ну подожди… Дай… Дай рассказать… Лежу на своем кресле, дремлю, слушаю сквозь сон музыку. Исполнялись норвежские танцы. Мои любимые мысли о тебе, твои письма, «Харлинг» — все смешалось… Ты меня слышишь?»
«И вижу — идешь ты по лесу. С непокрытой головой. В лесу — туман. И все-все заросло мхом… И стволы и ветви… Вместо хвои тоже свисает мох. И клочья тумана. Ты идешь, а под ногами снег так и тает. И рождаются ручьи. Чем дальше, тем сильнее ручьи. Они бегут по твоим следам между сосен. И сливаются в один поток. А ты все идешь. И я тебя уже не вижу в тумане. Только слышны шаги и вода. И она смывает твои следы. Я очнулась и долго не спала. И вот сегодня побежала на переговорную».
«Фантазерка? Это не я! Это — Григ. И моя любовь… Неудобно говорить по радио, но я очень скучаю. Очень, очень… Понимаешь? Скорей бы лето! Мы уедем на юг. Правда?.. Не надо никаких путевок… Лучше куда-нибудь на пустынный берег. Чтобы только ты и я, море и солнце. Будем целыми днями валяться на берегу… Ага!.. Обязательно!.. Полную корзинку.. Мы ее поставим прямо в воду. Чтобы волны в нее плескались… И гроздья будут холодные и в каплях морской воды… А еще…»
Кирилл все время прибавлял громкость. Но батареи садились на глазах. Голос женщины, и без того забиваемый джазами, все слабел и слабел и вдруг совсем истаял… Зеленый глазок потускнел и погас.
Упершись вытянутыми руками в край стола, Кирилл долго и молча глядел на потухший индикатор.
В бревенчатую стену сторожки шквалисто секла метель. Было слышно, как уныло звякал о ведерко конец цепи на журавле.
— Обидится старик.
— Я пришлю ему целый ящик новых. За Федора и за Грига…
Кирилл надел полушубок и пошел звать собаку.
Заливай вкатился в избушку седой от пороши. Стуча когтями, он обежал комнату, лизнул мне руку, потом, широко расставив все четыре лапы, затряс вислоухой головой, разбрызгивая снег. Снег зашипел на печке. Избушка наполнилась запахом зимы и мокрой собачьей шерсти.
— Где ты шлялся, Заливайка?
Заливай вскинулся, положил передние лапы на грудь Кирилла. Кирилл сгреб собаку в охапку, и они повалились на пол, барахтаясь и разбрасывая клочья сена.
— Покусайся мне! Черта с два! Понял? Понял! Дурак ты вислоухий! — хохотал он, с трудом удерживая в объятиях могучего гончака. — Дудки!
Сторожка наполнилась звонким, как хлопки ладоней, радостным лаем, от которого испуганно вскидывалось пламя в керосиновой лампе.
Смотри и радуйся…
Дорога к книге
Писать книгу — все равно что отправляться в дальнюю дорогу. Будут и непроходимо вязкие места, сокрытые туманом неясностей и сомнений. Придется буксовать в непролазных фразах, блудить в сюжетной чащобе. Встанут на пути и крутые, неподатливые взгорья, на которые поначалу нерасчетливо, по-мальчишески захочется взбежать единым духом, но вскоре выбьешься из сил и остановишься с отчаянной мыслью все бросить… Но встречаются и такие отрадные места, похожие на степные просторы, когда шагать привольно и радостно и заранее видно, куда идти.