Евгений Носов – Том 1. На рыбачьей тропе ; Снега над Россией ; Смотри и радуйся… ; В ожидании праздника ; Гармония стиля (страница 69)
Однажды он зашел в краеведческий музей. Здесь было прохладно, сумрачно и угрюмо-тихо. Под стеклом лежали какие-то кости, бронзовые гребни и браслеты, осколки глиняных горшков, свитки желтого, объеденного мышами пергамента, толстые на медных застежках книги. На стенах висели сабли, кольчуги, темные потрескавшиеся картины с чуть проступающими пятнами лиц. В углу стоял серый каменный идол с пустыми глазницами и маленькими рахитичными ручками, сложенными на животе. Идол глупо и нагло ухмылялся.
Все это кладбище древностей — вещей, неведомых судеб и биографий, осколков чьей-то далекой, таинственно промелькнувшей жизни — наводило на грустные размышления. Приходили рассуждения о том, что человек на фоне этой непроглядной тьмы веков всего лишь жалкая спичка: вспыхнул и погас…
Рябинин еще раз покосился на ухмыляющегося идола и с облегчением вышел на улицу.
В одном из переулков у подножья крепостной горы Рябинин присел на крылечке какого-то дома. Напротив дома был отрыт колодец. Девочка в куцем пестром платье с трудом крутила ручку ворота. Когда ручка поднималась вверх, она вставала на цыпочки и из больших калош высовывались розовые пятки.
Рябинин подошел, помог вытащить ведро и спросил:
— Послушай… Может, ты знаешь… Где-то здесь живет Оля… Тетя Оля, медицинская сестра. Она была на фронте.
— А фамилия как?
— В том-то и дело, что фамилии я не знаю…
Девочка с любопытством глядела на Рябинина, а тот стоял растерянный и смущенный, не зная, что еще добавить, какие назвать приметы. Он помнил Олино лицо, помнил большие серьезные, несмеющиеся глаза. Но как сказать обо всем этом? И вдруг, обрадовавшись, добавил:
— Фамилии не помню, но у нее большая коса. Такая светлая, вот как твоя. Только еще светлее. Она закручивает ее на затылке… Ну, вспомни!
Девочка пожала плечами.
Дома его спросили: где был, что видел?
— Так, — уклончиво ответил он. — Знакомился с городом.
«Все может быть гораздо проще, — думал Рябинин, промазывая холст вторым слоем грунтовки. — Вышла замуж и уехала куда-нибудь».
Несколько дней, стараясь больше ни о чем не думать, он писал маслом. Работа отвлекала.
Он изобразил Ярославну на гребне крепостного вала. Синее небо, белогрудые облака. Степной ветер гнет ромашки на крепостном валу… Ярославна призывно простирает руки ввысь к торопливо бегущим облакам. Вся ее легкая, едва касающаяся земли фигура, облаченная в старинную русскую одежду, развеваемую ветром, была написана на фоне неба. И это еще больше подчеркивало окрыленную устремленность женщины. Казалось, она хотела взлететь и унестись вслед за облаками:
Но когда полотно было почти закончено, Рябинин вдруг охладел к нему. Все казалось манерным, плакатным. Особенно не нравилась сама Ярославна.
Рябинин взял скребок и провел им по полотну с угла на угол.
Первой мыслью было уехать в Москву. В сущности, Путивль его больше ничем не удерживал. Оли он не нашел и, по-видимому, не найдет. В Москве же он собрал во сто крат больше материалов, чем дал ему этот сонный дрянной городишко, где о Ярославне даже школьные учителя и музейные работники имели самое смутное представление. Вечером за ужином он сказал старикам, что собирается домой.
Но на другой день он подошел к Дарье Васильевне, которая что-то полола на грядках, и попросил у нее ножницы.
— Зачем тебе?
— Хочу нарезать нового холста.
— Раздумал ехать?
— Да, поработаю еще. Что-то, мать, не ладится у меня.
— А ты пока брось, коли не ладится. Поразвейся. Съезди с Лукьянычем порыбачить. Вентеря поставьте. У нас в монашеской протоке лини водятся.
— Нет, что-то не хочется…
— Ну, как знаешь. А ножницы возьми сам. У меня руки грязные. — И она показала выпачканные землей ладони. — Они лежат в маленькой комнате на столе, в картонной коробке.
В этой комнате Рябинин еще не был. Он приоткрыл дверь, вошел и с любопытством огляделся. В углу белела свежеприбранная кровать. У раскрытого окна стоял небольшой стол под чистой льняной скатертью. Стол и подоконник были засыпаны вишневыми лепестками. Наверно, их нанесло в открытое окно. Они белой мозаикой покрывали стопку каких-то книг и крышку большой черного дерева шкатулки. Рядом лежала картонная коробка поменьше. На шкатулке стояла девичья фотокарточка в простенькой тисненой рамке. Вид у комнаты был опрятный и все же какой-то нежилой.
Рябинин подошел к столу, взял со шкатулки фотокарточку, поднес к глазам.
Это была Оля…
Радостно-ошеломленный, чувствуя, как захватывает его какая-то горячая волна, глядел он на фотокарточку. Вскинутые брови. Большие удивленные глаза. Девически полные губы полуоткрыты. Казалось, она хотела что-то сказать, но так и не успела…
— Ну что, нашел ножницы? — крикнула из сада Дарья Васильевна.
«Ножницы? Какие ножницы?.. Ах, да!», — спохватился Рябинин и машинально приоткрыл черную шкатулку.
На ее дне лежала аккуратно заплетенная, свернутая вдвое коса…
Неизвестно, где он бродил в этот день. Вернулся домой осунувшийся, неразговорчивый. От ужина отказался.
— Что-нибудь случилось? — встревожилась Дарья Васильевна.
— Нет, мать. Ничего. Просто устал.
— Или весть какую недобрую получил из дому?
Рябинин промолчал.
— Ну ладно. Не буду бередить. Только я-то вижу…
Теперь он пропадал в саду безвылазно. Возвращался домой, когда темнело. Он был давно не брит, молчалив и рассеян. Он съедал ужин и тотчас шел под навес. Каждое утро перед восходом солнца он уходил куда-то. Соседи говорили, что видели его на крепостной горе. Сидит, обхватив колени руками. Старики переглядывались и вздыхали.
Между тем Рябинин работал жадно, одержимо…
Он не писал, а, как говорят в таких случаях, лепил — клал мазки торопливо и, казалось, небрежно, будто торопился не упустить, как можно скорее схватить все время ускользающий образ.
С картины глядела женщина переполненными чужой болью глазами. Ветер треплет раскрытые волосы. Рука, подавляя крик, прижимает к губам тугой изгиб косы. Небо в тревожных багровых всполохах, в сизых дымах далеких пожарищ.
Где-то позади, на заднем плане бегут воины не то с пиками, не то со штыками, и нельзя было понять, то ли это Игоревы дружинники, то ли еще кто…
«Не знаю, возьмет ли музей? — думал Рябинин, глядя на почти законченную картину. — Ну да черт с ними!»
Дарья Васильевна пожаловалась Лукьянычу:
— Который день зову обедать — не идет. Да и погода вон стала портиться. Позвать бы…
— Выходить, дило таке, — задумчиво сказал старик. — Негоже, щоб остывало.
Они прошли в сад.
Рябинин, взъерошенный, перепачканный красками, с пучком кистей в руке ходил перед картиной. Накрапывал мелкий дождик. Он шелестел в листьях, глухо барабанил по полотну.
Художник молча посторонился. Старики остановились перед полотном. Они стояли рядом притихшие, с опущенными плечами. Потом Дарья Васильевна как-то странно, не то испуганно, не то растерянно, взглянула на Рябинина и вдруг, подобрав сморщенные, собранные в оборочку губы, заплакала:
— Все ждали, все думали: вот приедет, вот постучится… Уж и война кончилась, и солдаты домой поприходили. А ее все нет…
— Ну, годи, Одарко! — нахмурился старик. — Годи, кажу! А ты, сынку, того… — голос Лукьяныча задрожал. — Перехода в Олесину кимнату. Переходь… Чого там берегты…
Багульник