Евгений Носов – Том 1. На рыбачьей тропе ; Снега над Россией ; Смотри и радуйся… ; В ожидании праздника ; Гармония стиля (страница 49)

— Совершенно с этим согласен, — подтвердил Сидоров.

Бутылочка каким-то образом в один момент разошлась, как будто ее и не было. В каждом осталось ощущение какой-то недосказанности, что ли, так что пришлось достать еще одну.. Тут же вспомнили, что где-то должны быть свежие огурцы и даже белая редька… Потом отыскался большой оранжевый пласт копченого сала, еще лоснящийся свежими, налитыми оплывами, которое Иванов сам же и коптил на днях в дачной приспособке, но как-то про то в суматохе запамятовал. Тут и не могло быть двух мнений: не есть же это все стоя, а потому Петров выволок из палатки брезент и распластал его на чабрецовой прогалинке, куда сразу же плюхнулся Иванов и даже преклонил колено Сидоров, чтобы сподручнее было принимать предупреждение…

Разговор сам собой перешел на оценку выпитого. Было определено, что нынешние коньяки — это и не коньяки даже, а, скорее, столярная морилка, которой пропитаны бледные ноги липовых стульев, чтобы придать им ореховый шик. Прежде коньяк выдерживали в дубовых емкостях, которые и придавали виноградному спирту специфический запах и вкус. А теперь в спирт просто валят дубовую стружку, три месяца — и готово! Такое, конечно, никуда не годится, теперь — смотри да смотри, а то этакое всучат… На что был армянский коньяк, а и тот потерял всякую совесть…

— А у меня в отделе, — сказал Иванов,— один армянин работает. Степа Геворкян. Так он, как таможенный спаниель, коньяки по запаху распознает. Без всякой дегустации.

— Сквозь стекло, что ли? — усомнился Петров.

— Через пробку. Завязывает платком глаза, чтобы этикетку не видеть, и начинает обнюхивать, туда-сюда водить горлышком перед носом. И точно, все сходится: и чей розлив, и сколько звездочек.

— Было б чево нюхать… — хмыкнул Сидоров.

— У него дед был виноделом. Имел свою небольшую компашку. Занималась она только коньяками. Холила их по своим фамильным рецептам. Под строгим секретом. Там, оказывается, большие тонкости… Подай-ка, Сидоров, редечки. А то у меня тут туже кончилась.

Сидоров пошарился вокруг себя и, нащупав в складках брезента уцелевшую редьку, подбросил ее в лапищи Иванова. Тот, шоркнув о штанину, отправил редьку в рот, с утробным хрустом раздавил ее за толстой щекой и продолжил разглашать секреты коньячной фирмы.

— Ну конечно, сперва выбирается сам виноград. Старый Аршак признавал только «Золотую Ларису». Почти утраченный сорт еще времен шумных никейских застолий. Эта древняя лоза еще сохранилась в некоторых селеньях по Араксу, говорят, видели ее также на молдавском белогорье. Пришедшие потом турки заменили ее никейское название ^{12}, нарушили чистоту, и она, рожденная на анатолийских склонах, окончательно потерялась в своих исконных местах. Но араратская «Лариса» — это вовсе не то же самое, что «Лариса» молдавская. Смотря что за земля, каковы ее минералогические и биогенные компоненты. Бывает, в соседних селеньях и то заметна разница: название сорта одно, а вкус, аромат не совпадают. В самой малости, но разнятся. Но даже если и совпадают, то есть, есть что-то помимо вкуса и запаха, нечто сокровенное, неизъяснимое и единственное. Старый Аршак называл это душой лозы. Она так же неповторима, как и душа человека.

— Ну, ты поешь, будто сам пробки нюхал. — Петров почесал затылок совсем так, как чешут потылицу на охотничьей картине Перова.

— А ведь Иванов верно говорит! — расчувствовался Сидоров. — У меня в деревне два брата. У Веньки картошка одна, а у Егора совсем другая. А семена — общие. Что за причина? А та, что у Егорки — усадьба на горке, поливай не поливай, все едино: вода там не держится. А у Веньки участок на ровноте, земля, как барыня, и картошка во какая, кажная по кулаку. Дак аж вон куда доходит эта разница: у Егора самогон с дурникой, отрыгаешь — аж мухи падают, а у Веньки — чист да светел и в питье, как сокол. А ты говоришь — Армения… Армения — это черт-те где, а тут — вот оно. Выхулевы выселки, вовсе рядом, а тоже чудеса!

— Такие чудеса у нас за каждым бугром, — отрезонил Петров.— скажи своему Егору, пусть марганцовку добавляет: всю заразу начисто вытравляет.

— Да уже пробовал…

— И что?

— Все равно разит…

— А противогазный уголь?

— Про это не знаю…

— Пусть попробует.

— А почему противогазный?

— Можно и просто уголь. Только не сосновый, скипидаром отдает, и не березовый — тот пахнет дегтем. Лучше черемуховый, вкуснее. Или от боярки.

— Ну, ладно вам про Выхулевы дворы, — обиделся Иванов. — Я вам стратегические секреты выдаю. Нигде же больше не услышите такого… Человек на этих тонкостях состояние нажил…

— Ладно, валяй дальше, — согласился Сидоров. — Только как-то нескладно получается. Все про чужой коньяк да про коньяк, а у нас свое добро пропадает.

— Умные слова! — одобрил Петров. — Чем журавль в небе, лучше своя синица в руках. Давайте и мы по капочке…

Все трое живо сдвинули свои полиэтиленовые бесшумные стаканчики. И хотя должного звона не получилось, зато единство душ было воочию подтверждено. Давно минули сдерживающие угрызения, когда поначалу намеревались выпить только по единой, ну пусть по две, от силы — по три рюмахи. Незаметно, за дружеской беседой, в счастливом ощущении воли и простора, водного освобождения от городских дел и хлопот в предвкушении таинства вечерней рыбалки счет стаканчикам был утрачен, пилось хорошо, легко, непринужденно, без перехвата дыхания, без обрыва мыслей, без подспудного возражения, совсем так, как если бы вкушали ключевую водицу, что неиссякаемо струилась на той стороне, под святой крутизной Коренной обители ^{13}.

— Оказывается, главное в коньячном деле, — тучно лоснящийся Иванов пророчески воздел палец в вечернее небо, — вовсе не лоза и даже не земля, а — что бы вы думали?

— Солнце?

— Солнце — это само собой…

— Тайное слово?

— И не оно…

— А тогда что же?

— А вот покумекайте… Оно совсем близко…

— Ладно, не мурыжь.— Сидорову не понравился менторски вознесенный палец Иванова — Говори давай…

— Бочка!— победно провозгласил Иванов. — Ее Величество Бочка!

— Тоже мне секрет, — разочаровался Петров.

— А вот не скажи! Оказывается, главное таится в бочке. Как мне толковал Степа из нашего отдела, а ему — старый Аршак, а тому — многолетие прежнего опыта, бочка для будущего напитка все равно, что материнская утроба. Это под ее сводами в парах долгого дубильного процесса и таинственной дремы зарождается, взрослеет, набирается зрелости и благородства гордый напиток, чтобы потом, во всем своем совершенстве выйти в свет, к дружескому столу и вдохновить на братство и нерасторжимое соединение собравшихся вместе людей. Берет дед Аршак маленький топорик, идет в горы выбирать материал. Оглядывает, какой дуб как обогрет солнцем. Иной с утра на свету, а иной — на заходе. Тоже — разница… На какой высоте первые сучья, то есть как идут древесные волокна, ровно или взавив… Так вот и ходит, метит топориком: это дерево срубить, это не надо. Меченые деревья потом повалят, свезут вниз, распилят, выдержат под навесом, наделают клепки, соберут бочки… А дед Аршак все шастает по мастерской, все принюхивается: по клепке туда-сюда носом поводит, в готовые бочки с головой залезает.

— Так оно, конечно, — соглашается Петров.

— Погоди, это еще не все… Бочку заливают коньячным спиртом и свозят в порт. Там дед Аршак договаривается с каким-нибудь шкипером-каботажником, тот забирает груз на шхуну и отчаливает по своим делам. Шхуна плавает туда-сюда: то в Поти, то в Бердянск, а бочки тоже катаются туда-сюда, качают свое содержимое, доводят его до ума. Перед зимними штормами спиртовые бочки спускают в подвал на полный покой. А весной опять на палубу, на солнечный обогрев, на мерную волну. Так и нагуливаются коньячные звезды: один сезон — одна звездочка, пять сезонов — пять звездочек…

— Ну, это совсем другое дело, — одобрил Петров. — Тут уже без дураков.

Все было бы славно, если бы не этот Сидоров, который возьми да сплюнь:

— А, ерунда!

— Что ерунда?

— Да ерунда все это…

— Да что — ерунда-то?

— Всякие там коньяки…

— Как это — ерунда?

— Ерунда — и все, — стоял на своем Сидоров.

— Не понимаю… Тогда зачем пил?

— Ну дак я… это… Я ведь не для себя… У меня — зуб…

— А что же, по-твоему, не ерунда? — допытывался Иванов.

— А не ерунда — вот!

Сидоров достал из авоськи и выставил свою перцовую. Два огненных стручка на этикетке выглядели как скрещенные мечи. Это производило магическое впечатление. Иванов тут же облапил посудину, зубами сдернул с нее головной убор и разлил по стаканчикам.

— А ну, посмотрим…

Пока дегустировали, опять полыхнул спор. Иванов обозвал перцовку тоже ерундой и даже хуже — жидкостью для удаления ржавчины, на что Сидоров однотонно твердил:

— Нет, я с ним не согласен. Перцовка — это вещь.

Петров постепенно стал принимать сторону Сидорова, соглашаясь, что некоторые настойки действительно хороши. Он не может ничего сказать о перцовой, но вот калгановая!..

— Будь лопата, — сказал Петров, — пошел бы сейчас и накопал этих чудодейственных корней.

— А на чем настаивать? — усомнился Сидоров.

— Да есть у меня! — сказал Петров, доставая со дна рюкзака бутылочку белой.

Тут же засомневались, растет ли где-либо в окрестностях этот самый калган, которого, как оказалось, никто никогда не видел — ни Иванов, ни Петров и ни Сидоров, в конце концов решили водку выпить без калгана, тем паче что это была особая — коренская, на святой основе — кто же бежит от добра искать другое добро, которого, может, и нет в здешних местах!