Евгений Никитин – За темнотой моих век (страница 38)

— А жертвы войны, которую сулят арсеналы западного оружия, тысячи, сотни тысяч невинных погибших это тоже, по твоему, глупые смерти? — Спросил Макс с самонадеянно играющей улыбочкой на лице.

— Ах, вот в чем дело, — Буров тоже раскрепостился и воздвиг на своей физиономии широкую улыбку тончайших губ. — Значит, фриц осведомил вас о назначении контрабанды, и в вас проснулась совесть.. — Капитан сделал круг почёта, обойдя Макса, как хищник, смакующий уже пораженную трапезу, а после резко сел на корточки, чтобы глазами быть на одном уровне с пленным. — А что же ваша совесть молчала, когда вы грабили армян или когда избивали узбеков, трясли деньги с дилеров и остального животного мира… Где же была реакция вашей совести на эти бесчинства? В заднем проходе? А, ну да, точно… Здесь злодеяние-то поглобальнее, чем ваши обычные шалопайства… Кровь не хочется на руки проливать? — Он поднялся на ноги и чуть отошел в сторону, проговаривая Максу слова и одновременно взмахивая рукой своим подчиненным. — Только классифицировать все это дерьмо на уровни — это лицемерие, Максим..

Не успел я расслышать его слов, как прозвучал залп выстрелов, и все, кто был за спиной у Макса, пали ничком..

Сорок с лишним человек, все как один, навзничь рухнули телами вперёд на встречу с мокрым асфальтом… Веки мои раскрылись до предела, рот мой замер пустотой бессловесной, и душа моя опустилась куда-то под землю, а вместо нее прижался к осиротевшей груди серый, как все оставшиеся дни бренной жизни, многотонный булыжник, неподъемный никем. И вот теперь брожу я по миру, сущий едва, лёгкими зря кислород воздыхая. И давно, словно вечность, не зная покойного сна, вязну в попытках отвязать тот камень непомерный и липкий..

Глава 21

Лицо врача превратилось в испачканную сажей маску, оно темнело по мере поступления информации, и казалось, что коричневатый оттенок его становился моей галлюцинацией, пока вскоре, на пару минут замерший в невесомости рот, не обернул мои догадки вспять, вновь разверзнув звук изречений.

— Ник, а вы уверены, что находились в тот ужасный миг именно в самолёте? — Свой вопрос он подготавливал все это время, понял я, так как слова его слишком крадучись вылетали из уст, аккуратно приводя меня в обескураженный образ.

— О чем это вы?! — Брови мои могучие, плотные, белесые, единой шеренгой сомкнулись на переносице, а красные глаза взметнули град стрел в его сторону. — Я не понимаю.

— У вас был шок.. — Попытался он объясниться, но споткнулся сразу же, пресекая себя и, немного размыслив, продолжил плавно подбирать мелодию слога. — Вы могли не соображать… Картина реальности могла исказиться в вашем разуме… Это было бы вполне уместно, если бы ваш рассудок, без вашего согласия, изменил траекторию событий… Этот защитный механизм есть в каждом из нас..

— Это чушь! — Отрезал я и поднялся на ноги, после чего уже больше ни разу не опускался на кресло. — Я был там, в самолете! Я видел, как моих друзей буквально казнили! Я ощущал это! Каждую смерть по отдельности я чувствовал всем сердцем… Каждую кровь, пролитую на сыром асфальте, я чуял, каждый выстрел я слышал, весь запах пороха во влажном воздухе бил тогда меня в нос! Поэтому не говорите мне, док, что я сумасшедший! Я был там..

— Боже, Ник, я не говорю, что вас там не было, — отнекивался врач, а я тем временем, обозленный, оперся руками в подоконник и уставился вдаль, где снова увидел первое зарево света, равно как тогда, в то утро, казалось бы, еще совсем недавнее, но теперь и такое нездешнее. — Ник.. — Взывал меня доктор, проникновенно твердя. — Ник… Вы должны закончить рассказ, ведь рассвет уже близко, а после того, как солнце взойдёт, нам придётся расстаться… А я очень не хочу, чтобы вы ушли без ответов..

— Я не видел, как реагировал Макс, — ответил я, уткнувшись лбом в прохладное окно, и опустил взгляд вниз, на свои руки, глупые и никчемные. — Секунд тридцать, а может, и больше, я был в ступоре… Меня будто связали по рукам и ногам, и все, что мне оставалось делать, это медленно кряхтеть легкими, пытаясь взабрать в них хоть глоток кислорода..

Но в какой-то момент мой мозг протрезвел, и лишь только одна мысль проскочила тогда у меня в голове: мой друг Макс все еще был жив. Он по-прежнему стоял спиной к уже убитым товарищам, но уверенность его вся иссякла, а тело, ещё пару минут назад гордое и осанистое, превратилось в мягкую, сгорбленную тушу… Он поник головой вниз и, держа в руке сорванную с шеи серебряную цепь с таким же крестом, зажатым в ладони, молча ждал своей очереди. Буров тогда лишь ухмыльнулся на этот религиозный жест и, приставив к виску моего друга дуло пистолета Стечкина, прогремел на всю пустующую от гражданских лиц округу.

— Бабах! — Сымитировав звук выстрела, он отвел оружие от головы Макса и проговорил то, что останется навсегда с нами, ведь это было, есть и будет нашим проклятием, нашей карой. — А ты думал, я убью тебя? Нееет… Это слишком просто… Посмотри назад, вот твое наказание… Теперь живи с этим.. — Он оскалился перед профильно опущенной головой Макса. — Но ведь ты ещё не все потерял… Твоя сестрёнка же в Лондоне… И там за ней уже пристально следит моя агентура… Поэтому вечером я хочу вернуться сюда и увидеть свой груз, или твоя блондиночка сестрица уйдёт в сексуальное рабство, куда-нибудь, например, в Южную Америку, где в каких-нибудь трущобах ее будут безжалостно эксплуатировать, не давая перерыва, даже на обед… А когда она свихнется окончательно или станет настолько уродливой, что ее никто не будет желать, тогда мы выкинем это одряхлевшее тело перед твоим порогом, чтобы ты, ублюдок, сам лично лицезрел свою вину.. — Буров рывком кобры выхватил цепочку с крестом из ладони Макса и отшвырнул распятие на пару метров в сторону. — Молись лучше дьяволу, он-то всегда бодрствует, в отличие от старика в облаках..

Как только колонна палачей скрылась за дымкой утреннего тумана вдали, я выскочил из самолета на всех парах, будто сошедший с рельс поезд… Спотыкаясь своими непослушными ногами, ловя по наитию неосязаемую для них поверхность, я мчался к трупам, лежащим одним ровным рядом, и вместе с Максом припал к мертвым друзьям, издавая истошные стоны..

Он, весь перепачканный в крови, держал тогда Лену за руку, перевернув ее тело, которое после смертельного выстрела лежало лицом вниз… Он ревел, рыдал крупными каплями слёз, в последний раз обнимая ее уже остывающий вид. Я же тем временем, подсобив ему, еле поднялся с колен и обошёл всех остальных погибших: непоседливого и прозорливого Леху, всегда сурового Серого, добряка Тима, верного своим взглядам Игоря, самого моего старинного друга Артёма, спортивного храбреца Юру, молодого Самоху и его еще более юных ребят… Я прощался с каждым из них по отдельности, с бережным трепетом переворачивая тела мертвецов на спину, а потом, весь вымокший в крови и слезах, орошаемый промозглой моросью, просил о безмолвном прощении… Но не было нам отпущения, и не существует во Вселенной эликсира, дарующего умиротворение, когда тяготит к земле громоздкая вина перед близкими, и нет ни в одном из миров лекарств, способных вновь вернуть к жизни опустошенную душу..

Можете и не спрашивать меня, как вдруг так получилось, что бойцы Богова и Лукаша вскоре оказались перед нами. Я пребывал в состоянии абстракции, общаясь лишь с чувствами собственной горечи, пытаясь пережить всю боль и тяжесть, что адским огнём сжигали душу в груди. Так сильно потрясло меня, что я и не заметил, как рыжий молодец, один из бойцов британцев, очутился передо мной, а позади него уже стоял целый кортеж внедорожников. Этот рыжий паренек приобнял меня своим телом, со всех сторон увешанным мышцами, и, не побрезговав моим истерзанным видом, поведал мне свое молчаливое сочувствие, а после отдал мое еле стоящее на ногах существо в попечение своим товарищам. Меня подхватили под руки и аккуратно, с уважением, препроводили в теплый и сухой салон автомобиля, от чьего комфорта мне стало ещё более дурно, ведь мои друзья навсегда остались здесь, в этом дне, под холодным, мелким дождём..

Меня и Макса отвезли все туда же, на Чеховскую, на ковер к боссам, где нас неожиданно встретили, как героев, на пустующем первом этаже, где еще пару часов назад пульсом бились в танце молодые и веселые москвичи и москвички… Но не мы были героями, мы всего лишь стали той мразью, что испокон веков жертвует ими без конца, без края, ради цели всевышней..

— Макс! — Ангелина подскочила из-за стола, начиная тревожно бежать к измотанному судьбой любовнику. — Макс… Боже… Ты весь в крови… Джек! Помогите ему!

— Вряд ли ему что-то поможет.. — Джек и Алекс также поднялись из-за стола, где все они вместе восседали за завтраком, и помогли усадить Макса на диван, я же тогда скромно прижался к краю стены в темном уголке зала. — Ветер, принесите ему что-нибудь выпить..

— Он не ранен, — рапортовал рыжий парень, что назван был Ветром, и, приняв от своего расторопного человека бутылку виски, незамедлительно поставил ее перед Максом на стол. — Буров казнил всех его людей… Я оставил наших ребят в аэропорту, они перевезут тела, чтобы была возможность нормально похоронить их..

— Почему?! — Спросил Макс и, не моргая веками, застыв замутненными глазами на бутылке, с маниакальной отчужденностью произнес слово за словом. — Почему… Вы нас не добили? Мы же ослушались ваших директив..