Евгений Никитин – Советский граф Алексей Толстой (страница 20)
Алексей Николаевич принимал их приглашения потому, что вокруг них вращалось немало его коллег-литераторов. Таким образом мы побывали у таких меценатов, как Е. П. Носова, Г. Л. Гиршман, М. К. Морозова, князь С. А. Щербатов, С. И. Щукин. Думаю, что визиты к ним не прошли бесследно для Алексея Николаевича как для писателя, что многие наблюдения, почерпнутые в этой среде, затем в определенном виде отразились в таких его произведениях, как “Похождения Растегина”, “Сестры”».
Прежде чем повести разговор о «буржуазных меценатах», скажем несколько слов об одной не столь богатой московской знакомой четы Толстых – писательнице Рашели Мироновне Хин. Начиная с 1884 года она печатала свои произведения в журналах «Друг женщины», «Вестник Европы», «Русская мысль» и других. Выпустила два сборника рассказов: «Силуэты» (М., 1894) и «Под гору» (М., 1900). Две ее пьесы – «Поросль» и «Наследники» – в начале ХХ века шли на сцене Малого театра. В течение всей своей жизни Рашель Мироновна вела дневник. 8 января 1913 года она сделала интересную для нас запись:
«Вчера обедали Толстые и Волошин. Просидели у нас до 12 часов. Толстые мне понравились, особенно он. Большой, толстый, прекрасная голова, умное, совсем гладкое лицо, молодое, с каким-то детским, упрямо-лукавым выражением. Длинные волосы на косой пробор (могли бы быть покороче). Одет вообще с “нынешней” претенциозностью – серый короткий жилет, отложной воротник а l’enfant[18] с длиннейшими острыми концами, смокинг с круглой фалдой, которая смешно топорщится на его необъятном arrière-train[19]. И все-таки милый, простой, не “гениальничает” – совсем bon enfant[20]. Жена его – художница, еврейка, с тонким профилем, глаза миндалинами, смуглая, рот некрасивый, зубы скверные в открытых, красных деснах (она это, конечно, знает, потому что улыбается с большой осторожностью). Волосы у нее темно-каштановые, гладко, по моде, обматывают всю голову и кончики ушей, как парик. Одета тоже “стильно”. Ярко-красный неуклюжий балахон с золотым кружевным воротником. В ушах длинные, хрустальные серьги. Руки, обнаженные до локтя, – красивые и маленькие. Его зовут Алексей Николаевич, ее – Софья Исаковна. Они не венчаны (Волошин мне говорил, что у него есть законная жена – какая-то акушерка, а у нее муж – философ!). У нее очень печальный взгляд, и когда она молчит, то вокруг рта вырезывается горькая, старческая складка. Ей можно дать 35–37. Ему лет 28–30. Она держится всё время настороже, говорит “значительно”, обдуманно… почему-то запнулась и даже сконфузилась, когда ей по течению беседы пришлось сказать, что она родилась в “Витебске”… Может быть, ей неприятно, что она еврейка? Говорит она без акцента, хотя с какой-то примесью. Он совсем прост, свободен, смеется, острит, горячится, путается в теоретических фиоритурах Макса, желает с 5-ю молодыми драматургами учиться “как надо писать пьесы” и т. д. Я к ним поеду в четверг. Из всех “звезд” современного Парнаса – Толстой произвел на меня самое приятное впечатление».
Упомянутая С. И. Дымшиц Евфимия Павловна Носова была из семьи богатых купцов Рябушинских. Ее брат Николай на свои средства издавал в Москве роскошный символистский журнал «Золотое руно» (1906–1909). Особняк супругов Носовых (Введенская площадь, дом 1) в 1907–1908 годах построил архитектор И. В. Жолтовский. Для отделки интерьеров хозяева пригласили крупнейших художников того времени: В. А. Серов исполнил эскизы для росписи столовой (на сюжет «Диана и Актеон»), Е. Е. Лансере – эскизы плафона, эскизы для росписи других помещений сделал М. В. Добужинский. У себя в доме Носовы устроили салон. С. И. Дымшиц вспоминала: «Носова – женщина среднего роста, худая, костистая, светловолосая, с птичьим профилем – любила пококетничать тем, что предки ее выбились в купцы-миллионеры из крестьян. Салон ее был известен тем, что “мирискусники” Сомов, Добужинский и другие расписали в нем стены и потолки». А вот какой словесный портрет Евфимии Павловны составил К. А. Сомов (в письме к своей сестре А. А. Михайловой от 17 января 1910 года):
«Днем к нам на файфоклок приезжала и другая моя модель Носова, оказавшаяся очень и очень интересной для живописи. Блондинка, худощавая, с бледным лицом, гордым и очень нарядная, хорошего вкуса при этом».
Еще один современник, искусствовед В. М. Лобанов, вспоминал:
«Невдалеке, окруженная молодой, веселой, оживленной плеядой приятельниц… находилась энергичная собирательница искусства, хозяйка модного салона, привлекавшего виднейших живописцев и писателей, – Е. П. Рябушинская-Носова. Ее вид говорил, что она несказанно рада и бесконечно довольна, что находится в центре внимания, что на нее смотрят, что ее большинство публики знает». Помимо салона, Носовы в своем особняке устраивали домашние спектакли, зрителем которых был А. Н Толстой. Современникам особенно запомнилось представление, состоявшееся 23 февраля 1914 года, – спектакль по пьесе М. А. Кузмина «Венецианские безумцы»[21].
Первая московская красавица 1910-х, как считали многие, – Гиршман (урожденная Леон) – была поклонницей всего изящного. Данное ей родителями имя – Евгения – показалось красавице недостаточно изысканным, и она придумала себе другое – Генриэтта. Жаждущая всеобщего внимания, она регулярно собирала у себя в доме гостей, среди которых были и Толстые. С. И. Дымшиц вспоминала:
«Салон Генриэтты Леопольдовны Гиршман был поизысканнее (салона Е. П. Носовой. –
Дом Гиршманов был известен не только своим салоном. В. М. Лобанов вспоминал:
«Жена В. О. Гиршмана, пленявшая и обвораживающая своим изяществом – Генриэтта Леопольдовна, славилась, особенно среди художников, не только покупками картин, сосредоточенными в огромной квартире около Красных ворот, но и ужинами.
Ужины Г. Л. Гиршман собирали за столом, особенно в дни вернисажей “Мира искусства”, виднейших живописцев обеих столиц и цвет московской художественной интеллигенции».
Эти ужины, конечно же, посещал А. Н. Толстой, любитель хорошо поесть.
Особняк вдовы фабриканта и коллекционера Михаила Абрамовича Морозова (1870–1903) Маргариты Кирилловны находился в самом центре Москвы, на Воздвиженке. Здесь, в гостиной, проходили заседания «Общества свободной эстетики», в работе которого еще до переезда в Москву участвовал А. Н. Толстой.
Коллекцию картин, собранную покойным мужем, Морозова подарила Третьяковской галерее.
В салоне Маргариты Кирилловны собирались несколько иные люди, чем у Носовой и Гиршман. С. И. Дымшиц отметила: «Гости были люди солидные, всё больше профессора».
Сергей Иванович Щукин – самый известный собиратель новейшей западноевропейской живописи. После его эмиграции коллекция в 1918 году была национализирована. На ее основе был создан 1-й Музей новой западной живописи. В 1923 году он был слит со 2-м Музеем новой западной живописи, возникшим в 1919 году на основе коллекции М. А. Морозова. Так возник Музей нового западного искусства, который был ликвидирован в 1948 году, а его фонды распределили между Музеем изобразительных искусств имени А. С. Пушкина в Москве и ленинградским Эрмитажем.
С. И. Щукин
Начало драматургической деятельности
Князь Сергей Александрович Щербатов был не только коллекционером живописи, но и художником. В принадлежащем ему доме Толстые поселились после переезда в Москву. Это обстоятельство способствовало частым встречам Алексея Николаевича с князем. Беседовали, конечно, об искусстве. Обсуждали написанное графом. В ходе этих бесед С. А. Щербатов посоветовал писателю изменить название комедии «Лентяй» на «Насильники». Это драматургическое произведение стало первым у А. Н. Толстого, попавшим на сцену.
В том, чтобы «Насильники» увидели свет рампы, автору помог художник К. В. Кандауров, заведовавший тогда осветительной частью в Малом театре. А. Н. Толстой вспоминал:
«В августе 1912 года я привез в Москву пьесу под названием “День Ряполовского”… Я отдал читать ее Владимиру Ивановичу Немировичу-Данченко в полной уверенности, что Художественному театру только этой пьесы и не хватает.
Владимир Иванович вызвал меня в театр, обласкал и начал говорить, что пьеса моя интересная, но ставить ее нельзя – трудно…
Я был в восторге от этой беседы, хотя и понимал, что первый опыт провалился. Но писание пьес – прилипчивая инфекция…
На другой день после беседы с Владимиром Ивановичем я вниз головой бухнулся в мутную пучину новой пьесы.
Это была комедия. Как она станет развертываться, чем должна кончиться, что будут говорить и делать мои персонажи, я не имел ни малейшего представления… Я написал уже семнадцать картин, а в конце еще и конь не валялся.
Помог мне мой друг, Константин Васильевич Кандауров, который с незапамятных времен заведовал в Малом театре солнцем и луной, грозой и бурей. Как дух стихий, он сидел под сценой и не раз приглашал меня в свою будочку, откуда я следил за спектаклем. Кроме того, он был живым архивом театра. Всех в театре – директора, актеров, режиссеров и рабочих на сцене – он считал превосходнейшими людьми и страшными чудаками. Когда он замечал в ком-нибудь чудачество, то начинал любить этого человека, от души потешался и оказывал ему тысячи услуг.