Евгений Морозов – Эволюция сознания. Современная наука и древние учения (страница 8)
Его последователь Зенон Элейский сформулировал так называемые апории:
1) Против множественности: если все состоит из многого, или если сущее реально делится на обособленные части, то каждая из этих частей оказывается зараз и бесконечно малой, и бесконечно великой; ибо имея вне себя бесконечное множество всех прочих частей, она составляет бесконечно малую частицу всего, но с другой стороны, слагаясь сама из бесконечного множества частиц (будучи делима до бесконечности), она представляет величину бесконечно большую. Так выходит, если признавать все частицы имеющими величину и делимыми; если же признать, что многое, т. е. частицы всего, не имеют никакой величины и потому неделимы, то выходит новое противоречие: все оказывается равным ничему. То, что не имеет величины, не может, присоединяясь к другому, его увеличивать (нуль не есть слагаемое); поэтому и все, состоящее из неделимых, лишенных величины, само не имеет никакой величины, или есть (материально) ничто.
2) Против движения. Чтобы пройти известное пространство, движущееся тело должно сперва пройти половину этого пространства, а для этого – сначала еще половину этой половины и т. д. до бесконечности, то есть оно никогда не тронется с места; на этом основании быстроногий Ахиллес никогда не может догнать медлительную черепаху. Другой аргумент: движущееся тело, например, летящая стрела, в каждый момент движения занимает определенное пространство, то есть находится в покое и, таким образом, все движение разлагается на моменты покоя, следовательно, представляет внутреннее противоречие (так как из нулей движения нельзя составить положительную величину).
Таким образом, Элейская школа впервые в истории философии выдвинула идею единого бытия, понимая его как непрерывное, неизменное, присутствующее в любом мельчайшем элементе действительности, исключающее множественность вещей и их движение.
Другой выдающийся древнегреческий мыслитель Платон писал, что когда он бывает здоров, то находит вино сладким, но когда бывает болен, то находит его кислым. Философ обратился к теории Протагора о том, что человек есть мера всех вещей. Поскольку свиньи и обезьяны также являются воспринимающими животными, то и они являются такой мерой (впрочем, этот аргумент отвергается как оскорбительный). Далее ставится вопрос о действительности восприятия в снах и в состоянии безумия.
В трактате «Государство» Платон сравнил человеческое существование с жизнью в пещере спиной к выходу, поэтому люди могут видеть не сами вещи, а лишь тени, отбрасываемые ими, и принимают эти тени за единственные реальности. На самом деле реальностью являются идеи вещей, которые душа вспоминает на основе своего духовного опыта. Платон утверждал, что подлинное бытие – это идеальное бытие. В идеальном мире существует не конкретная вещь, а ее абстрактное понятие, которое является неизменчивым, как и его свойства. Поэтому, лицезря новую вещь, мы видим ее не впервые, а «вспоминаем». Именно Платон сформулировал критерий, позволяющий правильно ориентироваться в мире чувственных данностей: «… не во впечатлениях заключается знание, а в умозаключениях о них, ибо, видимо, именно здесь можно схватить сущность и истину, там же – нет». Ни ощущения, ни правильные мнения, ни объяснения их не дают еще знания как такового, хотя и необходимы для подступа к нему. Над ними стоит рассудочная (дискурсивная) способность, а ее превосходит созерцающий подлинное бытие ум. Этой иерархии познавательных способностей соответствуют: имя, словесное определение, мысленный образ вещи, или ее идея, независимое от нас бытие которой мы изначально предполагаем.[70]
Проблема соотношения субъекта и объекта не была забыта и в Средние века. Французский мыслитель Пьер Абеляр (1079–1142) был одним из крупнейших философов того времени, и особый интерес у него вызывала проблема универсалий. Эта проблема представляется очень важной и, поэтому, остановимся на ней подробнее.
Спор об универсалиях, то есть общих понятиях, в средневековой схоластической философии сводился к вопросу, существуют ли они «до вещей», как их вечные идеальные прообразы (платонизм, крайний реализм), «в вещах» (аристотелизм, умеренный реализм), «после вещей» в человеческом мышлении (номинализм, концептуализм). Реалисты утверждали, что универсалии существуют реально и независимо от сознания. Номиналисты, наоборот, отрицали реальное существование общих понятий, считая их лишь именами (лат.
Абеляр занял промежуточную между реализмом и номинализмом позицию, получившую название «концептуализма». Он рассматривал универсалии как умственные концепции, которые не существуют отдельно от предметов, но которые в то же время не просто произвольные имена. «Универсалия», такая, например как «лошадь», реальна, это не просто слово, однако она не может существовать отдельно от реальных лошадей. В понимании Абеляра «универсалии» предшествуют конкретным вещам. Бог имел идею лошади, прежде чем начал творение, и эта идея присутствует в каждой конкретной лошади. Вскоре эта точка зрения стала преобладающей.[71]
Английский субъективный идеалист Дж. Беркли (1685–1753) полагал, что ничто не существует, за исключением воспринимающих личностей, все же другие вещи являются не столько самостоятельно существующими, сколько способами существования личностей. Английский философ утверждал, что так называемые вторичные качества, то есть цвета, звуки, вкусы и т. д., не имеют существования вне разума. Всякая общая идея, к примеру, идея «фрукта вообще» есть не что иное, как представление какого-то конкретного фрукта, которое, однако, интересует ум не само по себе, а в его репрезентативной функции, в качестве представителя целого класса объектов. В самом деле, представляя любой чувственный объект, мы одновременно представляем самих себя, представляющих этот объект. Субъект нельзя отмыслить от объекта. Это и значит, что объекты имеют лишь соотносительное существование, зависят от воспринимающего духа. «Быть, значит восприниматься», – говорит Беркли. Происходит полное отождествление свойств внешних предметов с ощущениями этих свойств человеком.
Беркли сделал интересное замечание по поводу субъективности пространства. Он пишет: «Возьмем дюйм, отмеченный на линейке; будем смотреть на него последовательно с расстояния в полфута, в один фут, в полтора фута и т. д. от глаза: на каждом из этих и на всех промежуточных расстояниях дюйм будет иметь различное видимое протяжение (т. е. в нем можно будет различить большее или меньшее число точек).
Теперь я спрашиваю, которое из всех этих разных протяжений является той установленной и определенной длиной, которую условились принять в качестве общей меры других величин? Нельзя указать никакого основания, почему мы должны дать предпочтение одному перед другим».[72] Беркли замечает, что «очевидно, что мы не видели бы движения, если бы не существовало разнообразия цветов», – замечает Беркли.[73] Наконец, английский философ справедливо указывает, что если слепой человек неожиданно прозреет, то не сможет отличить шар от куба, поскольку «хотя он и знает по опыту, как действуют на осязание шар и куб, но он пока еще не узнал, что то, что таким или иным образом действует на его осязание, должно таким или иным образом действовать и на зрение, или что выступающий угол в кубе, неровно давивший на его руку, покажется его глазу таким, как он есть в кубе».[74]
Джон Локк (1632–1704) считал, что внешние предметы, воздействуя на органы чувств, порождают «простые идеи»; душа при этом пассивна, это «чистая доска»
Немецкий философ А. Шопенгауэр (1788–1860) в своем главном труде «Мир как воля и представление» говорит о том, что картина мира обусловлена восприятием наших органов чувств. Опыт человека навязывает ему систему предубеждений и ожиданий, которая фильтрует информацию в зависимости оттого, что сам человек хочет увидеть или услышать, не замечая нежелательной информации и замечая желательную. Немецкий философ пишет, что весь этот мир – лишь объект по отношению к субъекту, созерцание созерцающего, то есть его представление. То, что все познает и никем не познается – это субъект. Таким субъектом каждый считает самого себя, но лишь потому, что он познает, а не является объектом познания. Между тем, его тело – это уже объект. Субъект и объект – это соотносительные моменты мира как «представление». Мир как «вещь в себе» предстает у Шопенгауэра как безосновная «воля», которая обнаруживается и в слепо действующей силе природы, и в обдуманной деятельности человека; разум – лишь инструмент этой «воли». Как «вещь в себе» воля едина и находится по ту сторону причин и следствий, однако в мире как «представлении» она проявляется в бесконечном множестве «объективаций». Ступени этой объективации (неорганическая природа, растение, животное, человек) образуют иерархическую целостность, отражающую иерархию идей (понимаемых в платоновском смысле) – «адекватных объективаций воли». Каждой объективации свойственно стремление к абсолютному господству.[76]