Евгений Морозов – Больные тени. Повесть (страница 3)

Я встал и поморщился. В культе будто мигала неисправная лампочка, с каждым пучком света выкидывая монотонную тупую боль. Шея и остатки плеча ужасно ныли. Выпив одну таблетку, я лёг обратно на кровать, но боль не утихла. Спустя какое-то время по руке застучали молоточками сотни маленьких пьяных гномиков. Их движения были обрывисты и неровны: то там ударят, то здесь, то у самой шеи. Через десять минут полегчало, а через двадцать всё началось снова.

Ничего же не будет, правда, если я приму ещё одну таблетку? Их же там целых семь…

Второе колесо помогло первому, и они сообща победили гномиков и погасили мигающую лампочку. Я обрадовался, но с тревогой посмотрел на скудные остатки медикаментов. Дело даже не в лекарствах, дело в отцовской машине, которая решила сломаться в самый неподходящий, мать её, момент. Единственный транспорт, на котором можно было выбраться из деревни. Автобусы ходили два раза в неделю. У местного ветеринара, кроме геморроидальных свеч, медикаментов не водилось. Был ещё вариант – пробежаться по соседям. На него-то, как раз, я и уповал, глотая очередную таблетку. Если предсказания нашей дурочки верны, то с такими темпами и семи таблеток вряд ли хватит до вечера, не говоря уже о завтрашнем дне, и о днях последующих.

Я включил радио. Диктор вещал, что непогода может затянуться. Здорово! Прямо в точку. Спустя час я выпил ещё две таблетки. Да, друг, целых две потому, что боль в обрубке стучала адская, как будто гномики сменили молотки на факелы и тыкали пламенем в алое мясо.

Я не жаловался. Бабушка и сама догадалась о моих мучениях. Она вошла в комнату, и всё прочла на измождённом болью лице.

– Господи, Пашенька, ты весь взмок… Болит? – она кивнула на руку.

– Таблетки нужны. Мне не хватит, – вместо ответа процедил я. Было два часа дня, а маленькие товарищи проснулись и начали издеваться над плотью.

Послали за медикаментами отца. Тот оббежал всю деревню, но нужных не нашёл. Только аспирин и парацетамол. Кажется, местные страдали исключительно головными болями и простудой. Посовещавшись, решили экономить остатки кетопрофена. Отец загнал машину под старый навес и приступил к починке. Обещал всё сделать к вечеру и сгонять в город. Пришлось терпеть. Терпеть получалось с трудом, и я попробовал просто забыть о боли, отвлечь себя чем-нибудь. Прогулявшись по дому, посмотрев старые фотографии и поглазев в серый экран телевизора, я вернулся в комнату и взялся за книгу, но гномики никуда не делись, они были рядом, они были злые, намного злее, чем раньше. Прошло, кажется, немало времени, но каково же было моё удивление, когда я узнал, что минул всего лишь час…

Рука потянулась к пачке, и осталось четыре таблетки.

Я умирал. Мне так казалось. Я не хотел, чтобы бабушка видела мои мучения, я слушал, как отец матерится на улице, как он чинит машину, гремит ключами. А дождь всё шёл и шёл не переставая. И я представил, как тяжело папе под старым навесом, как брызги осадков, скошенные порывистым ветром, кидаются ему на шею, как гадко и сыро в промокшей робе валяться под ржавым Жигулёнком. И мне стало противно, что все страдают из-за меня, а ещё я понял, что роднее близких людей никого нет на свете, и никто не станет, вот так, разбиваться в кровь, чтобы облегчить твои страдания. И только подумав об этом, пожалел Алину, оставшуюся без близких. Она их очень любит. До сих пор.

Я слышал каждый вечер, как они с бабушкой готовятся ко сну, а девушка говорит о том, какой был хороший её папа, какая ласковая мать; а ещё я слышал, что она говорит о них в настоящем времени… Ну, то есть, звучало это примерно так:

«Папа у меня хороший. Мама ласковая». Никаких «был» и «была», как будто это не они сгорели заживо.

Бабушка относилась к Алине, как к дочери, не жалела грошовой пенсии, покупая эти чёртовы лосины. Другого, кажется, ей и не нужно было.

В четыре часа, когда боль немного поутихла, в дверь постучались. Я сразу понял, кто это. Бабушка и отец никогда не просили разрешения войти.

– Паша… это я.

Глаза Алины округлились. Ненадолго, секунды две длилось её удивление, а потом она стала сама собой: ледяной скульптуркой, хрупкой и стройной.

В тот день на ней были надеты ярко-зелёные лосины и неизменная рубаха, волосы стянуты в пучок, голова медленно крутилась на бледной шее, ноги босы. В паху стало тепло, когда я посмотрел на её бёдра и мысленно попросил прощения у Ани.

Алина присела на край кровати.

– Бабушка рассказала мне, как ты мучаешься, – сказала она.

Я – горный орёл, если в тот момент её глаза не сверкнули. Не от счастья, но от какого-то удовлетворения, что ли…

– Осталось четыре таблетки?

– Зачем ты спрашиваешь, если всё прекрасно слышала? – я раздражался всё больше и больше. Мало того, что культя ужасно болела, так ещё эта полоумная сидит с умной мордашкой и пытается учить меня!

– Тебе больно. Ты злишься. Ты злишься и тебе ещё больней.

Она подогнула ноги под кровать, белоснежные ладони лежали на ногах, спина слегка горбилась…

– Ты слышал ночью их, да?

– Я слышал ночью, как ты дышишь за стеной. Знаешь, такое дыхание ненормально, – я вытащил язык и спародировал псину.

– Когда мне снится отец, я всегда так дышу. Сначала бабушка тоже боялась, а теперь привыкла. Когда я сплю, мне нужно поправлять голову, вот так… – она обхватила двумя руками затылок и переместила его влево. – Тогда голова ложится на подушку, и дыхание выравнивается.

– Можно тебя попросить оставить меня?

– Разве я делаю тебе хуже?

Я хотел что-то ответить, но промолчал.

– Мне не нравятся разговоры… с тобой, – я привык бить прямо. Но, сказав это, немного испугался: всё-таки дама полоумная, мало ли чего натворит?

– Я знаю, – она прищурила глаза. – Наверное, у тебя есть девочка, которая не будет в восторге от наших частых встреч, да?

– Господи, какие ещё встречи?! – взмолился я.

– У тебя есть девочка?

– Да!

Она отодвинула голову назад, как будто увернулась от шлепка по носу, тонкие брови превратились в домик, Алина нахмурилась.

– Ты – хороший. Ты её любишь?

– Алина, оставь меня, пожалуйста!

Девушка пожала плечами:

– Как скажешь, – она встала.

Рубашка немного задралась, и пока белая материя возвращалась на место, я успел рассмотреть круглые ягодицы, обтянутые зелёной тканью, и бледную тонкую талию. Мотнул головой, рука снова застонала, гномики стучали молоточками, а другие уже доставали острые кирки.

Стоя в дверях, Алина повернулась.

– У меня есть таблетки, если что. Обезбаливающие. Ты можешь простонать, и я принесу их. Только больше не высматривай по ночам тёмные углы. Так нельзя.

И она исчезла.

5

В пять часов небо начало темнеть. Зашёл отец. Мокрое лицо скорчилось, – он так и не починил машину; порвался какой-то шланг. Но папа поспешил заверить меня, что дядя Гриша, наш сосед по городской квартире, обещал приехать завтра в обед.

– Он привезёт таблетки и поможет с машиной, – отец криво улыбнулся. – Паша… придётся терпеть.

Он ещё не знал, что к этому времени в пачке осталось три таблетки. Он не знал, что за день я проглотил пять. Скоро ночь, и кто его знает, сколько ещё я проглочу? Ответ был прост: три. Потому что больше нет. Боль отступила; маленькие гномики сели отдохнуть, достали из кожаных сумок обеды, приготовленные их жёнами-гномихами. Но скоро… да, да, совсем скоро, они примутся за работу… Тюк, тюк, тюк! БА-БАЦ!

До семи я терпел, а в десять минут восьмого выпил ещё одну. Я не знал, какие могут быть побочные действия от слишком большого количества препарата в крови. Наверное, боль долбила адская, если не скрутило желудок, не выпрыгнула печень, не осыпался позвоночник, и не остановилось сердце. И, наверное… нет, конечно же, конечно же, то, как она сидела на кровати…

То, как она сидела на кровати, было всего лишь совпадением, всего лишь совпадением, мать её раз так! С другой стороны, в голове возникло несколько догадок. Первая, реальная, – ночью Алина заходила в комнату и сидела на кровати, а потом, как только я проснулся, убежала, воспользовавшись моментом, пока мои глаза привыкали к темноте. Вторая, фантастическая догадка, – тут что-то есть, и девушка прекрасно знает, что именно; возможно, звуки и тени возвращаются каждую ночь, на протяжении долгого времени… Нет, была и третья догадка, самая правдоподобная. Ночные галлюцинации. Проще простого, правда?

Но, ёшкин корень, рука так ужасно болела, что я готовился к самому худшему и, как оно обычно бывает, в трудные минуты пустяки нам кажутся великими неразрешимыми проблемами!

Но… зачем она сидела ночью на кровати? Зачем? Зачем?

В десять я проглотил предпоследнюю таблетку. За окном стемнело, в зале отец и бабушка смотрели какое-то шоу. Наверное, это было что-то вроде «Поля чудес» или «Золотая лихорадка». Помните, когда Ярмольник разыгрывал такие маленькие кусочки золота, а помогал ему в этом безмолвный карлик? Господи, почему в тот вечер я придавал этому такое большое значение?

Я с грустью смотрел на книги, но читать не хотелось. Я включил радиоприёмник, но голоса и популярные мелодии заставляли кожу чесаться, фантомные ощущения усиливались, вместе с болью и маленькими жителями обрубка. Я даже придумал название этой стране: «Обрубляндия». Я лежал на кровати, слушал дождь и придумывал, как назвать страну для гномиков, обитающих в остатках руки!