Евгений Моисеев – Нашу память не выжечь! (страница 24)

На оккупированных землях и во фронтовых зонах детям нередко приходилось сдавать экзамены, далеко не школьные и уж совсем не детские. Сколько подростков наравне со взрослыми участвовали в партизанских сражениях, выполняя ответственные боевые задания! Они были связными, принимали активное участие в диверсиях, распространяли листовки со сводками Совинформбюро, помогали в борьбе с оккупантами. Были в лагере и дети офицеров Красной армии.

В нашей стране с малолетства прививалась любовь к стране, к своей земле. И мы были готовы пожертвовать своей жизнью, если это понадобится Родине.

Немало ребят вывезли фашисты для работы в Германию. В издании «Преступные цели гитлеровской Германии в войне против Советского Союза» приведены такие данные: «Сначала в рабство обращали молодежь в возрасте старше пятнадцати лет. Но усиливающийся натиск Красной армии и огромные потери гитлеровцев на полях России, «тотальные мобилизации», проводившиеся нацистами, требовали все новых и новых рабочих рук. И гитлеровцы стали гнать на каторгу из России даже инвалидов и детей. Возраст этих людских потоков колебался от двенадцати до шестидесяти лет».

Дети не хотели стать рабами. Одиночками и группами пробирались они на Родину, проникая в эшелоны с грузами, шедшими на восток. Детей ловили, пытали в гестапо, добивались, чтобы они признались в том, что хотели взорвать эшелон. А затем вывозили в концлагеря.

На конкретных примерах постараемся понять, как все происходило с детьми. Вот Петя, например. Он прибыл с гражданским транспортом – так называли партии людей, пригоняемых в Гаммерштейн с востока или отправляемых из лагеря дальше на запад. В гражданском транспорте оказалась группа детей от восьми до двенадцати лет. Без родителей, запуганные и голодные. Их мыли в бане французского лагеря.

– Один из мальчишек долго смотрел на старую красноармейскую гимнастерку, бывшую на мне, – рассказывает узник Штуттгофа Федор Сопрунов в книге «Своим путем».

– Дядя, как попасть на военный завод? – спросил он меня.

– Зачем?

– Сожгу его. Или машины испорчу.

Я оглянулся на немецкого конвоира.

Мальчик испугался:

– Дядя, вы наш?

Глажу остриженную головку:

– Не бойся!

Курт разрешил оставить мальчика в нашем ревире уборщиком и рассыльным.

Человек в штатском никогда так и не узнал, что именно Петя был виновником провалов многих планов гестапо в «Русском лагере». Свой детский путь на голгофу Петя прошел добровольно и честно до конца. В двенадцать лет он уже дорос до принятия решений и еще не научился сомневаться в них.

Злодеяния гитлеровских палачей в концлагерях не знали предела. Экзекуции над узниками, публичные казни, заключенные видели повседневно, но даже сейчас, спустя много лет, невозможно забыть чудовищных преступлений над детьми.

Рассказывает Мартин Нильсен – узник концлагеря Штуттгоф в книге «Рапорт из Штуттгофа»:

«В первый день Рождества мы совершили небольшую прогулку по лагерю. Мы увидели, как из 1-го и 2-го блоков, которые превратились в тифозные бараки, вынесли тридцать шесть трупов. Месяц назад в этих двух блоках было тысяча шестьсот – тысяча восемьсот заключенных. Теперь там осталось не более двухсот.

На второй день Рождества в оружейной команде стали поговаривать о том, что около полудня всех поведут смотреть на казнь. И в самом деле, когда мы вернулись из мастерской, вдоль главной лагерной улицы уже были выстроены все двадцать пять тысяч заключенных. Возле рождественской елки стояла виселица.

Из главных ворот вышли комендант Хоппе, гауптштурмфюрер Майер и прочие эсэсовцы. Они направились к виселице.

– Снять шапки, – прозвучал знакомый хриплый голос лагерного старосты.

Двадцать пять тысяч замасленных шапок гулко хлопнули по коленям. Потом я услышал голос Майера и даже разобрал отдельные слова:

– Попытка к бегству… воровство во время затемнения… к смерти… через повешение.

Это гауптштурмфюрер зачитал приговор. Возле виселицы, на которой болтались две петли, началось движение.

Прозвучало несколько русских слов, потом раздались чьи-то крики. И тут я услышал спокойный мальчишеский голос. А потом под виселицей появились двое русских юношей. Они стояли совсем рядом с рождественской елкой. Палач, староста лагеря, набросил на них петли, ударом ноги выбил ящик, веревка натянулась, и все было кончено.

Двое юношей раскачивались под виселицей. Двадцать минут мы стояли навытяжку с шапками в руках и смотрели на происходящее. Подобные картины нам часто приходилось видеть и раньше, но сегодня я не мог отвести глаз от этих раскачивающихся юношеских тел.

Вернувшись в мастерскую, я узнал, что эти два русских мальчика – братья. Младшему было только тринадцать, когда их пригнали на принудительные работы, старшему – чуть больше. Несколько дней назад им удалось улизнуть в Данциге из своей рабочей команды. Они попытались достать себе другую одежду, но были схвачены и доставлены в Штуттгоф. Когда их подвели к виселице, они оказали сопротивление. А потом старший сказал: «Дорогой братишка, дорогие братья! Тяжело умирать, когда ты еще молод. Но мы не боимся смерти. Скоро вас освободит Красная армия и отомстит за нас. Да здравствует Советский Союз!». И когда их поставили под виселицей, старший брат поцеловал младшего…»

В памяти многих узников надолго останутся героические, патриотические поступки советских мальчишек.

Мне запомнился один случай. Утром нас выгнали из барака на аппель-плац для поверки. Посчитали, но расходиться команды не последовало. Появились гауптштурмфюрер Майер, староста лагеря Зеленке, и «подгоняла» с палкой с зеленым винкелем на груди. Они привели парнишку, который жил в нашем бараке № 2. Ему на вид было не больше тринадцати лет. Как его звали, я точно не помню – то ли Миша, то ли Саша. Староста по-немецки объявил, что этот человек пытался бежать и будет наказан. А дело было так: поздно вечером, когда стемнело, он незаметно прошмыгнул между бараком № 2 и женским лагерем, подошел к проволочному ограждению, которое было под электрическим током. По роликам на столбе поднялся вверх и спрыгнул на землю. Он не знал, что убежать отсюда невозможно: вокруг лагеря болото и охрана. Его схватили, а на утро следующего дня привели на аппель-плац. Затем ему приказали показать, как он это сделал. После чего его увели, и мы его больше не видели. Долго еще обсуждали заключенные смелый и отчаянный поступок мальчугана. Мы понимали, что тяга к жизни и свободе преодолевала всякий страх.

В ту пору я и мои друзья, с кем вместе бежали из лагеря Капен, были ненамного старше этих ребят (пятнадцать и чуть больше), и тем не менее, глядя на эти маленькие, истощенные тельца, мы считали себя достаточно взрослыми по сравнению с ними. Детей доставляли в лагерь в основном за побеги с принудительных работ, взрослые узники любили их и старались, насколько это возможно, поддерживать. А они, в свою очередь, доверчиво льнули к ним, прислушивались к каждому слову. В полосатых костюмах, с красными винкелями и буквой R посередине, с лагерными номерами, они работали наравне со всеми.

Наших русских ребят любили узники разных национальностей, но особенно к ним были расположены поляки и датчане. Некоторые их ребят – Толя из Чернигова, Коля из Орла, Борис из Курска, Алеша из Москвы – очень привязались к советскому летчику, моему другу по концлагерю Юрию Цуркану. Эти четверо друзей бежали из рабочего лагеря. Забрались на платформу, груженную бобами, и укрылись под брезентом. Ночью, когда эшелон стоял на какой-то станции, ребята уснули. Под утро часовой услышал пронзительный крик. Это кричал один из маленьких беглецов, которому приснился кошмарный сон. Мальчиков сняли с вагонов, доставили в гестапо. Долго допрашивали и пытали несчастных детей, добивались от них признания в том, что они хотели взорвать эшелон, а после всех четверых отправили в лагерь смерти Штуттгоф.

В лагере я был знаком со многими малолетними узниками, которые так же, как и я с ребятами, совершили побеги, не желая работать на врага. Это Миша, Саша и Ваня с Украины, смелые и не по годам рассудительные. Они на себе испытали ужасы и зверства фашистов, потеряли родных и близких. Вот, например, Саша. В лагере его называли «Божко» (это была его фамилия). На глазах у него нацисты изнасиловали и убили мать, а его угнали на принудительные работы в Германию. Он сбежал от хозяина, у которого работал. Его поймали, избили в гестапо и отправили в Штуттгоф. В соседнем бараке жили датчане. С одним из них, Мартином Нильсеном, я успел познакомиться. Датчане хорошо относились к русским заключенным, и особенно к детям. Выбрав удобный момент, в одно из воскресений, когда мы после обеда могли не выходить на работу, я познакомил Божко с Мартином Нильсеном. А потом Божко познакомил его со своими друзьями, Иваном и Михаилом.

Все вместе они работали в оружейной команде. По линии Красного Креста датчане иногда получали посылки, и, хотя часть их разворовывалась эсэсовцами и капо, что-то доставалось и узникам. Мартин любил наших ребят и оказывал им посильную помощь, подкармливая их. Ребята очень привязались к нему, но летом 1944 года был получен приказ детей отчислить из оружейной команды. Несмотря на запрет и угрозу тяжкого наказания за нарушение этого запрета, Иван и Божко поддерживали связь с датчанами. Ребята очень голодали и быстро худели. Божко тяжело заболел и ослеп. Вскоре сто двадцать мальчишек вывезли из Штуттгофа. Куда и зачем – никто не знал.