Евгений Моисеев – Нашу память не выжечь! (страница 21)
Несмотря на то, что мы предвкушали радость освобождения, тревога не покидала нас, все помнили, как часто эсэсовцы говорили заключенным: «Ни один из вас в живых не останется. Мы выполним секретный приказ фюрера!» Поэтому все знали, что расслабляться нельзя, нас могли уничтожить в любое время.
У каждого узника, кому удалось выжить в этом аду, было много ситуаций, из которых живым выйти было труднее, чем мертвым. Смерть подстерегала нас повсюду, всегда была рядом.
Вот и со мной произошел случай, который едва не закончился для меня трагически.
Глава 24. Наказание, едва не стоившее мне жизни
Однажды, в конце марта 1945 года, я, как обычно, работал в мастерской. В полдень была дана команда выходить на аппель-плац для поверки. Выходить и строиться по пять человек в ряд нужно было очень быстро. Палки и плетки свистели со всех сторон. В этой суете, когда я уже стоял в строю, смотря в затылок впереди стоящему, меня толкнул один из узников. Это был немец с зеленым треугольником (винкелем) на груди, означавшим, что он был из числа уголовников, попавших за тяжкие преступления в концлагерь.
Он наклонился, заглянул сбоку на мой красный треугольник с буквой R, что означало «русский политзаключенный», и злобно, сквозь зубы, прошипел: «Русиш швайн» («Русская свинья»). Я не сдержался и ответил ему тихо: «Ты сам свинья» («Ту швайн»). И в тот же момент он истерично, обращаясь к надзирателям с палками, пожаловался: «Он обозвал меня немецкой свиньей!» А гитлеровским бандитам только и надо, чтобы поработать гумами. Для них это было своего рода развлечение. Я не успел опомниться, как на меня набросились и стали яростно избивать палками, плетками по голове, ногам, спине. Их было четверо, и среди них обер-капо Карл.
После пересчета узников они схватили меня и потащили к складам, что напротив мастерских. Узники, сообразив, что меня ожидает в складах, не теряя времени побежали к начальнику мастерских Герцу (так его называли здесь) и, не зная немецкого языка, жестами рук стали объяснять ему, показывая, что меня убивают там, в складе. Обо всем этом мне рассказал товарищ – узник, с кем мы делили одни нары. Он очень испугался за меня, зная, чем это может закончиться. И тут он увидел, как из мастерских вышел Герц и не пошел, а побежал к складу.
А в это время меня приволокли к складу, положили на большой ящик так, чтобы ноги стояли на полу, и устроили экзекуцию. Били со всех сторон гумами по спине, заду, ногам, голове. Я пытался сопротивляться, удалось перевернуться на спину, и удары посыпались по всему корпусу, лицу, голове. Били, не щадя сил. Потом один из них поднял меня, зажал плечи и голову между своих ног и остервенело продолжал избивать. Все это время обер-капо Карл спокойно за всем наблюдал. Как долго это продолжалось, я не знаю, но почувствовал, что уже отключаюсь. И в это время слышу быстрые шаги и громкий голос: «Стойте! Прекратите! Что вы делаете? Ему же пятнадцать лет. Мальчишка». Немецкий к тому времени я уже понимал. Ему в ответ прозвучал голос Карла: «Пятнадцатилетние воюют на фронте».
Герц продолжал с гневом им что-то говорить, а мне сказал: «Поднимайся и уходи». Но как уходить, если я и пошевелиться от боли не могу. Кое-как, держась за стены, я дошел до мастерских, где меня уже поджидали испуганные происшедшим товарищи-узники. Помогли прийти в себя, напоили водой, усадили на стул, а после работы под руки повели в блок коротким путем, между бараками. Возле общей умывальни я услышал, как узники говорили: «Сегодня на Штейере сильно избили мальчишку».
В бараке меня уложили на нары. Володя, мой друг, делал мокрые примочки. При каждом движении я испытывал невыразимую боль. На вечерний аппель я не выходил. Капо Франц, который всегда был жестоким по отношению к заключенным, видя мое избитое до неузнаваемости тело, при подсчете всех узников барака учел и меня, лежащего. Всю ночь я не спал, голова раскалывалась, тело ныло, ноги и руки не слушались. Но я собрал все силы, какие еще остались, и побрел в ревир, который, к счастью, был совсем недалеко от нашего блока.
Захожу в ревир. Сидит эсэсовец, дежурный ревира. Взглянув на меня, отшатнулся к спинке стула, развел обе руки в стороны и брезгливо закричал: «Что это такое? Уберите его!» – и показал рукой влево. Меня завели в большую комнату с двух – и трехъярусными нарами. Слева, в двух шагах от меня, стоял врач, узник из числа политзаключенных. Я через щелки глаз отекшего лица разглядел его и узнал Николая Шилова, узника из Штуттгофа, члена подпольного комитета, с которым мы часто встречались в лагере. «Николай!» – вскрикнул я. Он в свою очередь: «Евгений!» Подвел к нарам, уложил на нижнюю полку. С этих пор я был под его присмотром. Но долго находиться на этом месте мне было нельзя. Эти нары были предназначены для более «достойных», например, капо («зеленых») и других уважаемых гитлеровцами узников – бандитов. Через несколько дней он перевел меня на другое место, недалеко от прежнего, но более спокойного для нас обоих. Конечно же, я не сомневался, что и в этом лагере он был задействован в подпольной работе, и не ошибся. Благодаря ему я выжил в этом ревире, а не был отправлен в крематорий. Но тревожные мысли не покидали меня. В любую минуту могли войти, назвать мой номер и увести на виселицу за оскорбление немецкого прихвостня.
В ревире я пробыл не менее двух недель. Николай старался подольше продержать меня в лазарете, лечил, чем только мог, даже немного подкармливал. Конечно, во всем соблюдалась конспирация. Выйдя из ревира, я продолжал работать в мастерской Штейер, но, к сожалению, Зигмунта я больше не встречал. Его перевели из мастерской на другой участок. Несмотря на то, что мы оба находились на одной территории зловещего лагеря, встретиться здесь у нас не было возможности.
Наши связи мы восстановили спустя несколько лет после войны. Вернувшись из адского плена домой, я никогда не забывал его наставлений: восстанавливал здоровье, занимался спортом, наверстывал упущенные знания в учебе, окончил Ростовский горноспасательный техникум, затем Ростовский машиностроительный институт (ныне Донской государственный технический университет).
Прошли годы. Я получил высшее образование. Работал инженером, но о своем старшем польском друге никогда не забывал.
В последние дни перед освобождением в Гузене творилось что-то невообразимое: на работу, кроме кухни и лазарета, никто уже не выходил. Эсэсовцы стали спешно покидать лагерь, а оставшиеся продолжали выполнять приказ рейха – «не оставлять в живых ни одного заключенного». В такой обстановке мы потеряли друг друга. Адреса Зигмунта Браморского у меня не было, но я очень хотел его найти. И вот однажды я написал письмо по адресу: Польша, г. Гдыня, адвокату Зигмунту Браморскому. И – о чудо! Письмо дошло до адвокатуры г. Гдыни. Мы стали переписываться. В 1968 году в своем письме я сообщил, что приеду с советской делегацией на манифестацию по поводу открытия памятника жертвам, замученным в застенках Штуттгофа. Я надеялся встретиться с другом, но, увы, незадолго до этого он ушел из жизни.
На торжества в Штуттгофе собралось много народа – делегации из всех стран Европы. И вдруг я услышал среди большой массы людей свое имя и фамилию. Меня разыскивали среди русской делегации все члены семьи Зигмунта и его друзья из адвокатуры, где он работал. Мы встретились. Я несколько дней прожил в гостях в его семье, посетил могилу польского друга, положил цветы, мысленно поговорил с ним и попрощался. А его друзья, с которыми он работал, рассказали, что, получив от меня письмо, он так обрадовался, расхаживал по всей адвокатуре, показывал его нам и говорил: «Это же тот самый Хенрик (так он называл меня в концлагере) из России, о котором я вам рассказывал». Своего сына, родившегося после войны, он тоже назвал Хенриком. С членами семьи Зигмунта Браморского мы много лет переписывались.
В те дни, когда я был в Польше, в городе Гдыне, меня пригласили выступить в средней школе, чтобы я рассказал всем о тех страшных годах войны, об ужасах, которые пришлось пережить узникам концлагерей смерти Штуттгоф, Маутхаузен и Гузен. И, конечно же, я рассказывал всем присутствующим о Советском Союзе, сплоченности и дружбе нашего народа, о его патриотизме и героизме, особенно проявленном в годы Великой Отечественной войны, и о нашей непобедимой Красной армии, разгромившей фашистскую Германию и освободившей народы Европы от порабощения.
В заключение своего выступления я сказал: «Выжить в концлагерях уничтожения можно было лишь благодаря лагерному братству, взаимопомощи и поддержке друг друга, независимо от национальностей».
Позже, когда я уже вернулся в Ростов, пришло письмо из Польши с газетой, в которой была помещена заметка с моим выступлением.
Глава 25. Антифашистское Сопротивление в Гузене-1
В Гузене-1 подпольные группы из числа русских начали создаваться с апреля-мая 1943 года. Первыми руководителями и создателями этих групп были Николай Шилов и Дмитрий Левинский (Левченко).
Члены лагерного подпольного комитета, возглавляемые Эмилем Зоммером, приняли решение внедрить в персонал ревира русских.