Евгений Мельников – Зов из глубины веков (страница 12)

Сидя на скамейке в сквере, я дождался начала праздничного богослужения.

С самого раннего утра миряне стекались в монастырь и направлялись в главный храм, неся с собой мед для освящения, как было заведено по традиции в Медовый Спас.

И сам игумен был уже давно на ногах. Все произошло быстро и неожиданно, когда я встретился с отцом Димитрием и исповедался ему. Я сразу же заговорил с ним о том, что меня беспокоило, о тех терзающих меня переживаниях, приводящих к неразрешимым моральным конфликтам. Я не мог много говорить на исповеди, так как был сильно смущен, и поэтому упомянул только о том меньшем зле, которое было в моей жизни, и которое я считал своим бременем. Про свои идеи о том, что взгляды настоятеля в некоторой степени раздражают меня я умолчал.

Выслушав меня, отец Димитрий ответил так же лаконично, что исповедь и причастие как раз необходимы для того, чтобы я избавился от этой угнетающей меня ноши сомнений и тревог. Отец Димитрий сказал, что во время таинства Евхаристии единение с Христом поможет мне обрести духовную опору в моем страдании.

Испытав облегчение после этой исповеди, я примкнул к группе мирян у входа в собор.

Я зашел в притвор храма одним из последних. Сразу же я попытался отстраниться от сновавших повсюду людей, обставивших столы в храме различными сосудами с медом.

Началась божественная литургия, где должно было совершиться главное таинство Евхаристии, когда верующие под видом хлеба и вина вкушают Тело и Кровь Христовы.

Отец Димитрий сам служил литургию. Он был одет в праздничное яркое облачение. Как и положено, предварительная часть литургии началась с Часов, чтения молитв и пения псалмов. В это время читались молитвы за живых и мертвых, о которых люди написали в записках.

Во время проскомидии, то есть непосредственного начала литургии монахи заготовили особым образом хлеб и вино. Из просфоры, пшеничного квасного хлеба отец Димитрий вырезал середину, и положил эту часть на круглое блюдо-дискос. Затем эту вырезанную часть просфоры, которая так же именовалась Агнцем проткнули снизу, и смешали красное вино с водой.

Таким образом, Агнец являлся самим распятым Спасителем, а эта просфора символизировала хлеб, который разделил он со своими учениками на Тайной вечере. Вино же указывало на то, что из раны Спасителя на Кресте излилась кровь и вода. Хлеб и вино через такой обряд символически претворяются в Тело и Кровь Христовы, во время вкушения которых верующие должны становиться едины с Христом.

Хор на клиросе непрестанно пел псалмы. После этого чтец вышел из алтаря с кадилом, чтобы совершить каждение храма. Хотя каждение и выражало так же благодать Святого Духа, которая должна была всех освящать, но запах ладана все еще вызывал во мне необъяснимое отторжение. Поэтому я находился в смятении и дышал все это время ртом.

Вскоре последовала следующая часть литургии. Литургия оглашенных, на которой отец Димитрий начал гласно прославлять Святую Троицу. После чего был совершен Малый вход, когда игумен и чтец вышли на амвон с напрестольным Евангелием для чтения. Эта часть литургии символизировала проповедь самого Иисуса.

Непосредственно перед причастием на литургии верных начался Великий вход. Дары с жертвенника в чаше-потире перенеслись на престол, а далее на амвон. Отец Димитрий произнес молитвы обо всех православных.

Я обратил внимание, что настоятель в тайне молился продолжительное время, после чего всеми находящимися в храме людьми пелась молитва «Отче наш».

Наконец, отец Димитрий приподнял Святую Чашу с Агнцем и разломил ее на четыре части.

Сначала причащались сам отец Димитрий и другие монахи. Затем открылись Царские врата, то есть двустворчатые двери иконостаса, и отец Димитрий вышел со Святыми Дарами в руках, произнося особую молитву.

Причастники начали подходить к игумену, сложив крестообразно руки на груди и называя свое имя. Отец Димитрий маленькой ложечкой набирал из потира и клал в рот причастникам частицы просфоры с вином. После этого верующие целовали крест, который держал в руке отец Димитрий.

На несколько мгновений, позабыв о себе, всем своим существом я погрузился в объединяющее всех священнодействие. Таинство Евхаристии, в котором участвовал каждый присутствующий в храме.

Я так же подошел к торжественно облаченному игумену и причастился, заприметив его необыкновенный взгляд. Отец Димитрий пристально смотрел на меня с радостью в глазах. Прежняя его строгость во взгляде совершенно пропала.

Когда же литургия закончилась в мои мысли начали закрадываться смутные сомнения. Я с полной серьезностью задумался о том стал ли я един с Христом во время этого таинства, и почувствовал ли я себя полностью причастным Спасителю.

Глава шестая

Я прожил в этом монастыре еще пять дней после последних событий, когда я причастился на божественной литургии.

Ко всему прочему, в тот же день начался Успенский пост. Трапезы в монастыре оказались еще более скромными, что отразилось на моем общем самочувствии. Я начал понимать, что имел в виду водитель Валентин, говоря о своем обжорстве и потребности в мясной пище. Все время моего пребывания здесь я постоянно хотел съесть чего-нибудь мясного. Образы знатно приготовленных кушаний из курицы, свинины и говядины преследовали меня и днем и ночью. Даже сами эти названия видов мяса, мелькая в мыслях, пробуждали во мне варварский аппетит.

Но, несмотря на это, все эти дни я продолжал добросовестно ходить на утреннее и вечернее богослужения, настраивая себя на прилежное следование обычаям монастыря. Я уверял себя, что безропотное подчинение общей братской воле в служении Богу и есть естественная норма монашеской жизни. Если была такова традиция монашества, то я должен был следовать ей, как и все. В этом всегда и был смысл такой жизни в отдалении от мирской суеты. Без устава и четких правил невозможно упорядочить совместную подвижническую жизнь насельников монастыря.

Казалось, что я прекрасно понимал это. Когда же я оставался один в своей комнате гостиничного корпуса, готовясь ко сну, все мои доводы начинали рушиться под воздействием огульной критики и желания съесть кусок мяса. Мой внутренний голос просыпался, когда я собирался спать, и настойчиво он твердил, что все эти внешние лишения только поверхностно касаются непосредственных религиозных чувств и переживаний. Я бросался в крайности, думая о том, что Богу не нужен устав и ограничения в пище, что Богу достаточно того, что человек сострадает другим, страдает вместе с Христом, неся свой крест втайне ото всех. И даже, если я всегда находил в себе безграничное опустошающее чувство близкое к отчаянию, то я верил в то, что где-то есть такой же человек как я, который вопрошает Бога и размышляет так же, не находя ответов. Но при этом такой человек, как и я мог не отдавать себя всецело служению Богу в тихой обители в отдалении от мира.

Я с настойчивым упорством хотел видеть в Евхаристии внешнее подтверждение или имитацию того, что верующие становятся едины с Христом. Я не мог дойти до понимания того, как причастие, этот обряд сам по себе может в живую пробудить жизнь духа во всей своей полноте в реальном жизненном опыте. Этот обряд являлся напоминанием о жизни самого Христа, но мне было сложно представить, что обычный квасной хлеб и вино отражают подлинную суть жизни во Христе. Из-за этого я все время попрекал себя в невежестве, неуважении церковных обычаев, считая себя недостойным находиться в этой обители, среди настоящих подвижников духа.

Просыпаясь ранним утром и находя силы остаться в монастыре еще на некоторое время, прилежно исполняя то, что от меня требуется я снова наступал на одни и те же грабли, сталкиваясь с существующим порядком вещей.

Особенно меня удручало это двойственное отношение к отцу Димитрию. Я все время вспоминал о том, как он проводил первую богословскую беседу, и все время я задавался вопросом, для чего к христианскому учению присовокуплять ветхозаветного Бога Творца. И как я не пытался, но так и не пришел к окончательному выводу, зачем верующему человеку нужен Бог Творец, когда христианский Бог это Любовь.

Я также продолжал ходить в библиотеку в игуменском корпусе, где отец Димитрий проводил эти беседы со мной, несколькими паломниками и трудниками. Каждый раз я был очень учтивым в общении с отцом Димитрием и спокойно воспринимал его назидания, полностью вытеснив из своего ума любые критические замечания в сторону догматического богословия. И это не требовало больших усилий, так как отец Димитрий все же по своей натуре оставался очень добросердечным человеком. Порой он с удивительной горячностью поучал, как важна для людей мораль, проповедуемая Христом и апостолами, словно забывая обо всех чисто богословских теоретических идеях из христианства. И это особенно мне нравилось в нем, как в мудром молитвеннике.

Отец Димитрий говорил мне на одной из этих встреч, что я очень способный и добросовестный молодой человек, и что он был бы рад видеть меня трудником в этом монастыре. В ответ же я только молчаливо кивал головой и улыбался ему. Я видел, как все больше он начинает с особым пиететом относиться ко мне, как бы подспудно приближая меня к жизни в монастыре, к тому, чтобы я остался здесь. С одной стороны меня это очень вдохновляло, хотя я и не горел желанием оставаться в монастыре надолго. Я был рад без излишнего тщеславия, что отец Димитрий меня признает, как человека, который способен к такой жизни в монастыре. С другой стороны, он сам казался чересчур авторитарным и навязчивым по отношению ко мне. Я помнил о том, как он может твердо и беспрекословно стоять на защите своих убеждений, которые касаются догматов веры, и это меня отталкивало от него. Тем более, все монахи монастыря по уставу должны покорно слушаться игумена, должны полностью отрешиться от своих собственных мнений, мыслей и желаний. Обеты же послушания, безбрачия и нестяжания, казались мне совершенно не осуществимыми в жизни мужчины.