Евгений Лучковский – Опасная обочина (страница 41)

— Да вы что?! — Виктор Смирницкий с недоумением уставился на Стародубцева. — В какую еще милицию?

Начальник колонны похлопал белесыми ресницами и пару раз даже причмокнул губами, что могло означать только одно — сомнение.

— Вот и я думаю, — развел он в задумчивости руки, — до милиции далеко. А здесь… где ж ее здесь в тайге эту самую милицию найдешь? Разве что Савельев. Но этот не горазд. Вот и получается, что дело-то у нас не очень легкое, а?

Тут до Смирницкого дошло. Злость и обида, скатанные в один комок, подступили к горлу. Но вида он, конечно, не подал…

— Шутите, Виктор Васильевич? — ледяным тоном негромко осведомился гость. — Милицию, говорите? Понимаю, шутить изволите…

Стародубцев печально вздохнул, ой как горестно вздохнул начальник таежной мехколонны. Посмотрел он с мягкой приветливой грустью на своего молодого собеседника и так же негромко ответил:

— А мне сейчас не до шуток, сынок.

Смирницкий поправил:

— Виктор Михайлович.

Стародубцев сощурился, погладил усы, пряча в них откровенную усмешку, и с великим интересом поглядел на человека, обладающего именем-отчеством сверх фамилии.

— Ого! — воскликнул он. — Тезки мы с вами. Вы, Виктор Михайлович, не сердитесь, простите меня, старика, великодушно. Сами понимаете, зашиваемся мы тут в тайге, мхом обросли, медведями стали. Так что не обессудьте.

Смирницкого отпустило. Он вообще не был злопамятен и долго зла не держал. А в интересах дела — тем более. Потому он просто махнул рукой и сказал:

— Да мелочи это, говорить не о чем, хотите — зовите меня Витей, хотите — еще как… Нам бы этого водителя найти, вот что меня сейчас волнует. Давайте, Виктор Васильевич, а? Ну на кой вам его прятать?

Поставь их рядом, так Смирницкий, пожалуй бы, сошел за сына Виктора Васильевича, разве что один из них был круглолиц и слегка полноват, а другой — с узким лицом, по-юношески поджар. Но это могло быть легко объяснимо разницей в возрасте. У всех у нас в молодости одна лишь кожа на скулах, почти у всех…

И была у этих двух людей еще одна сходная черта — уже внутренняя: и тот, и другой, однажды начав какое-то дело, привыкли доводить его до конца, не считаясь ни с издержками, ни со временем, ни со здоровьем.

Вот почему Стародубцев перестал мерить шагами свой «кабинет», плюхнулся на обшарпанный стул и раздраженно ткнул карандаш, который машинально вертел в пальцах, в пластмассовый стаканчик.

— Не пойму я никак, объясни ты мне Христа ради, ну на кой ляд он вам сдался, этот шофер? О чем с ним разговаривать-то? Есть подвиг, нет подвига… Главное сейчас — нам эту дорогу добить. Вот что главное! Вот о чем думать надо! А вы какого-то водителя ищете, стыдно сказать, анонимщика, мальчишку. По-о-одвиг! Помнится, в сорок четвертом в батальоне капитана Злобина один татарин служил… ч-черт, фамилию запамятовал… Как же его звали-то?

Смирницкий умоляющим жестом прижал руки к груди и с тоской, посмотрел на хозяина.

— Виктор Васильевич! — простонал он.

Стародубцев отмахнулся:

— Погоди, не перебивай! Ну ладно, теперь уж не вспомню. Так вот он, этот татарин, эти самые подвиги через день щелкал как орехи. Двенадцать медалей «За отвагу» имел. Тоже до Берлина дошел.

— Виктор Васильевич, миленький, так то же в военное время! А сейчас мирное, не забывайте это. В экстремальных условиях всегда легче себя проявить, чем в будничных. Может быть, и не легче, но зато место подвигу есть. Вот я считаю, что ваши условия экстремальны: болота, морозы, лежневка и многое другое. И люди здесь совершают подвиги. А этот парень все ставит под сомнение. Нет, в этом случае мы не должны быть равнодушны. Да и ни в каких других, верно я говорю?

— Может, и верно… — откликнулся Стародубцев. — Так что же нам с ним делать, с водителем этим?

— Господи, да ничего с ним делать не надо! Надо просто его найти, поговорить по душам, определить точки зрения и вынести на суд читателя. Вы же знаете, Виктор Васильевич, мы сотни тысяч молодых людей воспитываем. Вот для их пользы и надо начать этот разговор.

— Ну а как не найдем?

— Найдем. Я же сказал вам: в двух колоннах я уже был, осталась одна ваша. Здесь он, Виктор Васильевич, и думать нечего. Нехорошо хвастаться, но чую я, что он здесь.

Начальник колонны оглушительно вздохнул, сокрушенно покачал головой, побренчал в задумчивости ключами, но несгораемый шкаф все же открыл и достал оттуда пухлую и потрепанную папку. Очки неожиданно нашлись, они были у него во внутреннем кармане, и Стародубцев водрузил их на крупный мясистый нос.

— Так какие у него инициалы?

«Охотник за душами» достал письмо и молча положил его перед Стародубцевым.

…Топлива в баке хватило бы еще километров на триста, но он рисковать не стал — от панелевоза следовало избавиться, и чем быстрее, тем лучше: этот мощный КрАЗ-благодетель издалека был слышен, издалека был виден.

Однако КрАЗ не иголка и даже не мотоцикл, его ветками не закидаешь, снегом не припорошишь… Да и государственные номера у него есть, а это тоже — один из самых серьезных факторов риска.

КрАЗ мчался на северо-восток, яростно глотая десятки, сотни метров, и ему казалось, что с каждым метром они — желанная свобода и безопасность — все ближе и ближе. Нет-нет, он, конечно, отдавал себе отчет и прекрасно понимал, что преследование началось и пресечением побега занимаются достаточно опытные люди, специально этому обученные. Понимал он и другое: в случае неудачи ему придется плохо, ну, ладно, за побег накинут два-три годишка, а если погиб часовой? Объехать его не было никакой возможности. Таран есть таран. Да-а, если молоденький солдатик загнулся, вышки не миновать, ни одна кассация не поможет.

Панелевоз мчался вперед, а человек в телогрейке управлял им легко, подчиняя тяжелую машину своему профессиональному мастерству. Он был достаточно спокоен, потому что имел кое-какое преимущество во времени перед преследователями: в момент побега на строительной площадке не было ни одной машины, кроме этого панелевоза, а следующая предвиделась не раньше чем минут через десять — пятнадцать, если не больше. И вообще на такую работу допускались осужденные, не только не отягощенные серьезной виной перед государством, не только хорошо зарекомендовавшие себя за время отбытия наказания, но также и те, чьи «срока» подходили к концу и бежать которым не имело никакого смысла.

По всем этим параметрам он проходил: срок у него был относительно небольшой, у администрации ИТК он был на хорошем счету и по истечении половины срока мог рассчитывать на досрочное освобождение. Кто же тут побежит?! Нет никакого существенного видимого резона.

И все-таки… он бежал. Бежал, подготовившись, тщательно разработав побег, бежал тогда, когда очередное, написанное им собственноручно прошение о сокращении срока отбытия наказания вернулось с отказом. Компетентное учреждение посчитало срок вполне соответствующим преступлению, а уголовное дело не подлежащим пересмотру.

И тогда он бежал. И резон у него был. Серьезный для него резон. Может быть, для кого-то пустячный, а для него — очень существенный и, конечно, не зафиксированный в личном деле. Ведь не все, что происходит с человеком, можно зафиксировать на бумаге. Есть в нашей жизни такое, чего никто не знает и никто никуда не запишет. Конечно, при условии, что мы сами того не захотим.

Но эта мысль, мысль о конечной точке, не покидала его ни на минуту. Скрытая ото всех, она и сейчас управляла всем его ощетинившимся, лишенным многих человеческих черт существом и, словно наваждение или фатум, влекла неуклонно и бесповоротно вперед…

«Да, машину надо бросать, — подумал человек в телогрейке с сожалением. — Сейчас самое время. Если карта верна и я ничего не перепутал, то все пройдет как по маслу, пусть поищут, поломают умные головы».

Дело в том, что у него была одна идея. Он ее и другу-то, нарисовавшему для него карту, и то не поведал. Не то чтобы не доверял, а так спокойнее: когда знаешь один — гарантия тайны стопроцентна, когда знают двое — гарантия уменьшается ровно вполовину.

Идея была простой, но из той категории, когда простое становится гениальным. Для ее осуществления не хватало только реки, обозначенной на карте, хотя та давно уже должна была появиться в поле зрения.

Но вот за очередным поворотом что-то забрезжило широким и белым. Это действительно была река. Человек в телогрейке облегченно вздохнул.

Он остановил машину и быстро развернул ее поперек дороги у пологого спуска к снежно-ледяному припаю. Затем достал из кармана заранее припасенный кусок проволоки и, заглушив двигатель, стал манипулировать им у педали акселератора панелевоза.

Вскоре он закончил работу и снова завел двигатель. КрАЗ, глухо урча, потихоньку двинулся с места, а человек в телогрейке тут же выскочил из кабины и остался стоять на дороге. Дверцу он захлопнуть успел.

Панелевоз без водителя, являя собой совершенно призрачное зрелище, надсадно ревя мотором, медленно спускался по пологому берегу к реке, а он стоял и смотрел, как блестящая идея, созревшая в его мозгу, неотвратимо претворяется в жизнь.

«Только бы лед не помешал, — подумал он нетерпеливо — Вся надежда на это…»

А КрАЗ уже вступил на ледяной припай и, оставляя за собой два широких, рубчатых и ясно различимых следа, шел поперек реки к едва заметному в наступающей темноте противоположному берегу.