Евгений Лисицин – Князь Рысев 3 (страница 45)

Поздно, стучали мне его колеса по черточкам рельсовых стык.

Поздно, я понял, что не успею отпрыгнуть.

Никогда не поздно, заверила меня надежда.

Я прыгнул, почти ощущая, как через мгновения стальные колеса фальшивого состава зажуют меня, намотают месивом потрохов на ось и...

Иногда не слушать самого себя — благо.

Я рухнул на пол, покатился кубарем, потоком воздуха обдал меня промчавшийся мимо локомотив.

Художник нахмурился — ему моя смерть виделась уже чем-то предрешенным. Не желая мириться с моим внезапным спасением, он решил нарушить стандарты среднестатистического злодея. Завращался, словно юла — остервенело, утопая в творческом кураже, он рисовал один поезд за другим. Словно голодные крысы из нор, они казали свои носы, вот-вот собираясь ринуться в самоубийственном ходе.

Мне казалось, что я уже слышал какофонию скрежетания мнущегося от столкновения металла — кто ж знал, что у меня будет самый незаурядный похоронный марш?

Умирать до страшного не хотелось. Ни мне, ни Биске. Зажатые в тиски ловушки, окруженные стальными монстрами, мы не ведали, что делать дальше.

Художник свою победу чуял. Он почти дышал восторгом нашей скорой кончины, за гранью которого — виктория.

Егоровна не справится без меня. Не ведаю даже, какого лешего там сейчас творится снаружи, но что-то подсказывало, что старуха там не резко окрутела, разматывая оживший ком акварели, а все как раз наоборот. Он прикончит меня с Биской, а следом уничтожит и камень. Что ж за ебалу ему там пообещали, раз, обладая внутренним миром, в котором он может творить буквально любую дичь, он согласился пойти на уничтожение места силы?

За такое не обещают. Такое творят лишь по идейным соображениям...

Они все рванули на нас разом. Я почти соколом ринулся вверх — кто бы мог подумать, что человек способен совершать такие высокие прыжки? Страшно не хватало крыльев — внутренний демон недоумевал, как ему со всей его мощью прорваться-то сквозь Биску? Он не знал, я не знал, никто не знал...

Ноги коснулись хрупкого стекла кабины машиниста — треклятая сила притяжения действовала и тут. Где-то на задворках сознания билась неуместная, бестолковая мысль: а можно ли нарисовать закон физики?

Я кубарем покатился по щербатому полу, тотчас же вскочил, рванул вперед по невероятно длинному, бесконечному коридору вагона.

За спиной зловеще зарычало: складывался, будто карточный домик, перед поезда.

Глупость я свою осознал лишь к десятому шагу. Хлопнуть бы себя по лбу, да времени на это не было.

Я вырвался прочь прямо через стену — жесть оказалась не прочнее бумаги. Словно пушечный снаряд, прошел сквозь нее, рухнул на пол и, не давая себе и секунды передышки, тотчас же спружинил, ударил головой оказавшегося рядом художника.

Паршивец не терял времени даром. Его художества обещали нам целый аттракцион неприятностей.

Биска была зла, а может, даже и в злорадном бешенстве — иначе как объяснить то, что прежде чем я влетел в брюхо паршивца, на моей голове успели вырасти рога.

Мерзавец ахнул. Выпрямляясь, я выбил из его рук Кисть Мироздания, схватил его за грудки дивного кафтана, словно мешок, бросил в один из бесконечно удаляющихся составов.

— No, please! What you doing? Stop it! — Я решил, что уж как-нибудь потом разберусь с его тарабарщиной. Запрыгнул следом, поднял с земли. Стискивая, не давая ему возможности пошевелиться, я отыгрывался на нем за все, что он мне учинил.

Хорошая такая затрещина прилетела ему за сломанные ребра. Пасти Цербера, которыми вдруг стали мои руки, впились в его плечи, словно в долгожданную добычу, повалили наземь. Это уже Биска — ей жаждалось отомстить за то, что его рисованные питомцы трепали ее, словно половую тряпку.

Теперь она возила его по мраморным осколкам моими руками, и я чувствовал, как внутри нее бурлит детский, неизбывный восторг.

Ей не хотелось наказывать.

Ей хотелось мучить.

— Please! — Он взмолился. Это было странно — мне казалось, что после того как я его отделал, единственное, на что его хватит, так это на болезненные стоны. А он еще и говорить смел...

Биска впилась в его глотку до того, как я успел ее остановить. Поганец забулькал кровью, рухнул нам под ноги.

— И что теперь делать?

Вопрос был уместен как никогда. Роскошный зал чужого величия, обратившийся в россыпь руин после непродолжительной схватки, дрогнул. Иллюзорный мир больше никто не поддерживал; трещины паутиной побежали по стенам, отламывая целые булыжники. Хозяин мертв или умирает — и созданное им, пусть и в сознании, погибает вслед...

Дьяволица предпочитала словам действие. Вместе мы скользнули к Кисти Мироздания, схватили посох.

Рисовал я всегда плохо. Самый мой нелюбимый предмет в школе был. У Биски же, казалось, с этим дела обстояли лучше.

Набалдашник посоха ткнулся в разверстое горло противника, окрасился красным — а дочь самого Сатаны прекрасно знала, что использовать вместо красок.

Дверь у нее получилась всем дверям на славу, хоть в ту известную рекламу с Нео пихай.

Я рванул наружу, чуя себя идиотом. Здравый смысл, еще пару мгновений назад желавший делать ноги от нарисованного поезда, решил отметить, что бежать в рисованную дверь — уже слишком даже для его скромной персоны.

В задницу пусть идет! Не знаю, в какую сторону она открывается и куда я должен был вывалиться опосля, но я врезался в нее всем телом, справедливо ожидая, что попросту ударюсь о стену.

Страху на миг показалось, что так оно и случилось, но потом...

Я почувствовал себя чужим. Словно вынырнув из-под толщи воды, отчаянно пробирался сквозь землистые развалы над головой. Вязкая глина оседала на форме, липла к рукам, норовила забить собой рот и нос.

Путь назад показался мне бесконечным. Чрево живого комка акварели твердело, становилось жестким. Буйство красок угасало вместе с его жизнью.

Я вывалился наземь, чуя себя обессиленным и опустошенным.

Ушей коснулся утробный, ни с чем несравнимый рев. Я застонал, не желая открывать глаза — ну в самом деле, что я там хорошего-то увижу?

Очередные неприятности.

— Вставай же, дурень! Слышишь?

Мне на миг показалось, что это ласковые руки Биски пытаются поставить меня на ноги.

Вместо нее была Егоровна. Я сам волновал ее в последнюю очередь, а вот прилипшая к моей руке дрянь — это и есть Кисть Мироздания? — вызывала у нее самый неподдельный интерес.

Я помотал головой, прогоняя непрошенный морок и пытаясь прийти в себя.

— Этот... Эта паскуда разбудила его! — Вредная старуха все никак не унималась. Я же видел перед собой невообразимое — мало ли за последнее время такого видел?

— Кого?

— Место силы! Разве не очевидно? Отдай мне Кисть!

Она не просила — требовала.

Я же сделал несколько шагов назад. Камень Поэзии, еще недавно просивший у меня защиты, был истерзан, словно плетью. Десятки, если не сотни кристаллов хрустнули, навсегда утратив прежний блеск. Устав ждать, когда ему окажут помощь, он решил самолично воздать мерзавцу с Кистью Мироздания в руках по заслугам.

Голем, прочитал я в описании. Емко, кратко, без излишеств. Не зря ж говорят — краткость сестра таланта.

Он взирал на меня тысячью глаз и видел перед собой только одно.

Тот, кто пытался его убить — лопнул, сошел на нет, но из его недр выбрался другой — с тем же самым оружием в руках, которым его столь отчаянно пытались убить.

Стоит ли говорить, что объяснить многотонной туше, возвышавшейся надо мной, что я к нему питаю исключительно благие намерения, будет непросто?

Глава 24

Художник булькал мрачнеющей прямо на глазах жижей. Буйство красок, обозначавших его жизнь, тускнела, обращая его в комок нечистот. Воздух заполнился спертым духом старой акварели и слежавшейся пыли.

Кисть Мироздания жгла ладони. Хотелось отшвырнуть ее прочь, но пальцы вместо этого, наоборот, держали только крепче.

То, что по ту сторону этого мира было посохом, в реальности оказалось чем-то неосязаемым, окруженным золотым ореолом, разгоняющим тьму. Назвать то, что лежало в руках, кистью язык не поворачивался.

Как не поворачивалось все остальное.

Булыжник смотрел на меня тысячью глаз. Пробудившийся от многолетнего сна, ощутивший на себе взгляд самой погибели, он стоял над нами огромной, неподвижной и грозной тушей.

Затрещал проламываемый его спиной потолок — великан размеренно поднимался, вот-вот собираясь расправить плечи.

— Не двигайся, — услышал я голос Егоровны за спиной. Я ожидал, что сейчас она ввернет какое-нибудь историчное, типа «оно видит только движущиеся объекты», но старуха молчала.

Комната, словно моя рубаха потом, насквозь пропиталась волнением главы инквизаториев.

Бесполезно не двигаться — наверху, стоило музыке грубо прерваться, как началась если не форменная паника, то волнение.