Евгений Лисицин – Князь Рысев 2 (страница 26)

Ладно, что старуха будет делать дальше, не такая уж тайна за семью печатями. Прикажет сейчас обыскать в округе все и вся, да вот только что-то подсказывало, что это отчаянная мышиная возня. Те, кто поджидал ее и Митека в условленном месте, разбегутся сразу же, едва только поймут, что случилось. Глава инквизаториев тоже знала об этом, но бездействие было ей противно точно так же, как и мне.

Спуститься оказалось непросто, зато было время обдумать то, что велела мне Егоровна. Это надо же, какие глупости ей приходят в голову: чтобы я оставил свою затею, сдался и перестал искать правду. Хотелось продолжать из одного лишь только врожденного упрямства. Ну и еще я до жути не любил тех, кто за меня решал, что стоит делать, а где лучше отступить.

Едва ноги коснулись земли, я выдохнул, почуяв себя в безопасности. Автомобиль, в котором я еще до недавнего времени имел честь ехать вместе с главой инквизаториев уже успели обступить Белые Свистки. Мобиль скорой помощи прикатил только для того, чтобы уехать: забирать тело из машины не по их части.

Я же зашагал на улицу Фонвизина. В Петербурге, который я знал, улица пряталась где-то на окраинах. В этом же она едва ли была не центральной.

Ноги попросили пощады, и я пошел у них на поводу, заскочив в ближайший подошедший трамвай. Деньги, что нашел на конспиративной квартире, почти жгли карман, желая поскорее растратиться на всякую ерунду. Я справедливо решил, что возможность посидеть минут пять-десять после дичайшей погони — не такая уж и ерунда, купил билет.

Когда Кондратьич увидал меня, я не знал, что случится наперво: у него вылезут глаза из орбит или отвалится челюсть. Сидящие рядом со мной в трамвае люди помалкивали, признавая во мне ученика офицерского корпуса, а значит, благородного. Их смущали кровавые брызги на моем кителе и лице. Словно извиняясь перед ними, я разводил руками — мол, так вот получилось, ничего не мог поделать.

Пару раз на улице, когда я выскочил, ко мне подходили Белые Свистки. Они грубовато и без обиняков спрашивали документы ,и проверив мой пропуск в офицерский корпус, меняли хамство на учтивость. Спрашивали, не нужна ли какая помощь, но я отказывался.

Ибрагим встретил меня скупо и по-мужски.

— День прошел, барин, а ты как будто ничуть и не изменился, — цокнул он языком, подкладывая мне очередной кусок мяса к гречневой каше.

Мне-то казалось, что после того, как на моих глазах взорвался кровавыми ошметками живой человек, я есть не захочу как минимум неделю. Так оно и было до того самого момента, как старик, стащив с меня замызганные одежды, усадил за стол. Желудок, не ведавший еды вот уже который день, урчал от удовольствия и приговаривал, что готов проглотить если не целого слона, то как минимум его добрую часть.

— В смысле? — переспросил я. Мастер-слуга лишь махнул рукой.

— На сутки тебя в офицерский корпус отпустил, а ты? Уже успел вляпаться. И, судя по всему, не первый раз. Ты ешь-ешь, я твои вещички хозяйке отдам. Тут чистка есть — как новенькие через-час другой будут! Лучше скажи, что там за история случилась сразу же, что тебя в инквизаторий потащили?

— В газетах не писали?

— Так я хотел бы лично от тебя услыхать, а не из газет. В бумажонках там такого понапишут — потом разбирай, где правда, а где вымысел.

Я кивнул в ответ, соглашаясь с правотой его слов. Что ни говори, а все как сказал, так и есть. Старик задумчиво потеребил затылок.

— Дак ведь и это, барин, оно ж я как только узнал — мне бабы донесли, что у корпуса самого этот самый, таракт, мать его в душу! — так сразу к тебе. Думал, все! Нет барина! Уж на шею камень хотел, да только рано мне, солдату, труса-то праздновать. Схожу, погляжу, авось тобой там и рядом не пахло.

— О-о-о, Кондратьич, мной там не просто пахло. Мной там самым нещадным образом наванивало! — Вспомнились слова Егоровны, что я обречен самим мирозданием из раза в раз прыгать в жуткие, готовящие скорую гибель события. Улыбка старухи не хотела выходить из головы.

Люди ведь не куклы, но ломаются. Верно?

— А потом мне рассказали, что ты там аки хват плясал с одного бока на другой. Я даже диву дался — эк тебе, барин, на каждом углу засада-то! Не везет! А ты хоть черту в зубы, хошь в пеклу адову, а отовсюду живым выберешься.

В старике играла самая настоящая гордость. Будто он самолично растил меня не просто с младых ногтей, но и привил те самые навыки, благодаря которым я все еще копчу это чужое небо. Эх. Знал бы ты, Кондратьич, как бестолково и постыдно умер твой настоящий названый сын…

Я же лишь просто кивнул, соглашаясь с его словами.

— Там была Никса, — проговорил я.

— Поди ж ты.

Он хлопнул себя по коленям. Про Никсу он наверняка уже не просто знал, а успел сгонять к самой Егоровне и вычитать про этих бестий каждую крупицу информации. Удивлялся сейчас только ради того, чтобы показать мне восхищение — получалось у него на ура.

— Знаешь, Ибрагим, мне бы не хотелось об этом вспоминать. Хотя бы за столом.

Старик виновато кивнул.

— Понимаю, барин, как есть, а понимаю. Прав ты, прости старого дурака…

— У меня к тебе разговор, Ибрагим.

Он вдруг напрягся, будто я собирался вытащить из него все нутро. А может, предчувствовал, что я снова оказался в проблемах, из которых просто так не выбраться.

— Ну говори, барин, коли так-то. А там уж мы с тобой на две головы чего придумаем.

— Мне нужно отыскать кровнорожденного прислужника.

Повисло тяжкое, густое молчание. Ибрагим склонил голову, потеребил затылок — явно было, что мне удалось задать задачку даже для старика. Он крякнул, протер глаза, качнул головой. Где-то внутри его седой головы велась самая настоящая борьба незнамо чего неведомо с чем. Наверное, с желанием помочь и удивиться — как же я оказался в таком непростом положении?

— Ну ведаешь ли, барин… — Он начинал издалека, утирая лоб. Ему не хватало Бискиных рогов, чтобы он мог их задумчиво почесать.

— Не ходи вокруг да около, Кондратьич. Дело серьезное.

— А то я будто не знаю, барин! Ясно дело, что раз Николаевич такую каверзу под нос засунул, то не приглянулся ты ему с самых портков. Я-то думал, что он хоть снизойдет, ан нет…

— Ты знаешь, как эта образина выглядит и с чем ее едят?

Старик поднял на меня опущенный взгляд, будто не раскусив моей шутки, но все же ответил.

— А что тут знать-то, барин? Найти такую — что в нужнике алтын обнаружить. Всяк мечтает, да мало у кого получилось. Это такой воин, который связан с тобой будто бы одной душой. Ну как будто когда Царь Небесный нас всех лепил, то одну душу на несколько частей и разодрал.

— Я так чую, душу Николаевича он драл и в хвост и в гриву, — вспомнил самый настоящий радужный «рукав» отметин на руке старика. Кондратьевич кивнул мне в ответ.

— Верно баешь, барин. Потому Николаевич такой прямолинейный, будто ружжо — из него разве что не стрелять. Он, верно, единственный, у кого получилось столько с собой связанных отыскать. Ну так на то он и неспроста до генерала самого дослужился. Начинал-то с низов, с младшего унтер-офицера. Злые языки поговаривают, что он ефрейтором сортиры чистил, да на деле туркам хорошо их срам надрал. Видал бы ты его армию в деле: стоило ему только с ней на поле боя-то явиться, как тут самое светопреставление-то и начиналось. Хучь прячься, хучь чего, барин.

— Образное описание, ничего не скажешь, — едва слышно буркнул я. Ибрагим как будто не обратил внимания на мои слова.

— Вам там всякого еще не рассказывали, барин, потому как рано исчо. Но офицер — он словно иголка с большим ушком. А поверенные его, солдаты, значит, контракт заключившие — это нить. Куда он, туда и они. По первому зову являться должны!

Я кивнул, почему-то вспоминая Биску. Та хоть и заключила со мной контракт, став первой подручной, но мало того, что не спешила бежать на первый зов, иногда считала недостойным своего уха и сотый. Лень вперед нее родилась…

— А кровнорожденные — они с офицером на одной волне будто плавают, барин. — Старик широко раскрыл глаза. Было очевидно, что ему в радость вбивать в мою бестолковую голову собственную мудрость. Будто бы он всю жизнь только и ждал, когда я решусь подойти к нему с этим вопросом. — Все их умения зараз раскрываются. Умеет, вот, скажем, гренадир хорошо с лупомета бить да гранатами швыряться — так станет их ровнехонько в окопы класть едва ли не с версты. А офицеру тожно радость — и ловчее становится, и сильнее. Николаевич-то, помнится мне, собственной мордой в самое пекло лез. Черт в такую заварушку не сунется, а он уж и тут как тут! От турков одни лишь только щепки летели.

— И что же, пули его не брали? — Мне с трудом представлялась картина, в которой один старик с горсткой солдат поворачивает исход боя в свою пользу, а янычары лишь лупят зенки, моргают и бояться стрельнуть в него из своих карамультуков.

— Брали, конечно же, барин, — разом погрустнев, проговорил Ибрагим. — Еще как брали-то. Мало ль мы его с поля-то таскали? Его так, бывало, изрешетят, что думалось нам — все, заграбастал его душу нечистый. Уволок, черт, в свои чертоги. А на нем будто на собаке все заживало. Еще до того как капеллан явится аль фельдшер со своим чаротворством.

Кое-что, а прояснялось. Жаль, что я не видел собственных характеристик до того, как заключил с Биской тот самый контракт — надо было глянуть, повысились ли хоть какие-то? Впрочем, если учитывать, что я приобрел себе довольно уникальный класс, пакт точно не прошел без последствий. Но, выходит, чем больше у меня прислужников, тем лучше. Набирая себе солдат из простого народа, один человек превращался в зверь-машину. Генерал-трансформер, полковник икс. Хоть сейчас садись комиксы рисовать.