Евгений Леонов – Цена порядка (страница 12)

Целительница размотала ткань, посмотрела на рубец, на лёгкое воспаление по краю и на пальцы, которые тот слишком старательно держал неподвижными.

- Снова сорвал.

Он усмехнулся коротко, без радости.

- Не совсем.

- Совсем, - ответила она спокойно. - Просто не одним движением. Ты тянул её несколько дней подряд, пока тело не сказало за тебя вслух.

Стражник опустил взгляд.

- Сейчас всем тяжело, - сказал он после паузы. - Ход быстрее. Смены плотнее. Нам говорят, что так надёжнее.

Она начала промывать рану. Движения у неё были точные, не жёсткие, но и не ласковые в пустом смысле слова. Она не гладила боль и не изображала участие там, где человеку нужна была не жалость, а честность.

- Быстрее не значит легче.

- Знаю.

- Нет. Пока только повторяешь.

Он поднял на неё глаза.

В её голосе не было упрёка. Только сухая правота ремесла, которая не нуждается в смягчении.

- Нам велели не задерживать ход, - сказал стражник.

- Ход чего?

Он промолчал.

Целительница завязала новую повязку, проверила, не тянет ли ткань слишком сильно, и только потом повторила:

- Ход чего именно? Телеги? Приказа? Страха? Усталости? Ты сам хоть раз спросил?

Стражник тяжело выдохнул.

- Если спрашивать слишком долго, начнёшь сомневаться.

- Иногда сомнение - это тело, которое просит человека догнать его разумом.

Он усмехнулся снова, но на этот раз уже почти беспомощно.

- Ты всегда так говоришь?

- Нет. Только тем, кто путает выдержку с судорогой.

Эта женщина не была мягкой. И потому рядом с ней, возможно, становилось легче. Она не кормила человека красивыми объяснениями. Не обещала, что всё отлежится и само вернётся на прежнее место. Просто не позволяла боли переодеваться в доблесть, усталости - в долг, а телесному пределу - в нравственное несовершенство.

Когда стражник ушёл, на его место села молодая женщина.

Она пришла без явной беды: лицо чистое, руки без повреждений, шаг ровный, одежда прибрана. Если бы Странник увидел её на улице, он подумал бы, что перед ним человек, у которого в доме всё ещё держится на своих привычных местах. Но стоило ей сесть, как стало видно другое. Пальцы не лежали спокойно. Они всё время искали друг друга, теребили край платка, сжимались и снова размыкались. Взгляд держался ровно лишь на миг, потом скользил в сторону, будто внутри уже шёл разговор, для которого не хватало ни слов, ни разрешения.

- Я не сплю, - сказала она.

Целительница не стала спрашивать почему. Она и так знала: на такой вопрос чаще всего отвечают тем, что лежит на поверхности, а не тем, что действительно не даёт человеку лечь в ночь как в отдых.

- Давно?

- Несколько дней.

- С тех пор как что-то изменилось?

Женщина помедлила.

- Ничего особенного не изменилось.

Целительница кивнула, как кивают не в знак согласия, а в знак узнавания старого человеческого укрытия. «Ничего особенного» - одна из самых распространённых форм, в которых человек пытается уменьшить происходящее до размера, удобного для собственного терпения.

- А не особенного? - спросила она.

Женщина опустила глаза.

- Муж стал позже возвращаться. Всё время думает о чём-то своём. Ест быстро. Почти не говорит. Ребёнок просыпается ночью. Я сама просыпаюсь раньше рассвета, словно меня уже позвали, хотя в доме ещё темно. Днём всё как обычно. Но к вечеру кажется, будто воздух в комнатах стал теснее.

Воздух и вправду стал теснее - не только в домах, но и в самом городе. Просто одни чувствовали это как изменение ритма, другие как нервную поспешность, а третьи - как нехватку пространства внутри собственной груди.

Целительница взяла женщину за запястье, подержала пальцы на пульсе, потом сказала:

- Ты живёшь так, будто должна успеть выдержать ещё не случившееся.

Женщина быстро подняла глаза. В этом взгляде было не удивление, а усталое узнавание.

- А как иначе? - спросила она тихо.

- Иначе - сначала заметить, что ты уже начала болеть не от беды, а от ожидания беды.

- Разве это не одно и то же?

- Нет, - сказала Целительница. - Беда приходит извне. Ожидание поселяется внутри и начинает жить там раньше неё.

Она поднялась, достала с полки маленький мешочек с сушёными листьями, пересыпала щепоть в чашку и налила горячей воды.

- Это на вечер. Но не думай, что я лечу травой то, что у тебя сделано из страха, недосыпа и чужой молчаливой тревоги. Трава только помогает телу вспомнить, что ночь ещё существует для сна, а не для караула внутри себя.

Женщина впервые едва заметно улыбнулась. Не от облегчения. Скорее от того, что кто-то наконец дал её состоянию форму, не унижая его ни насмешкой, ни лишней торжественностью.

После неё пришёл пожилой писец.

Он вошёл осторожно, как входят люди, давно привыкшие экономить движения не из слабости, а из уважения к тому, что у тела теперь своя медленная бухгалтерия. Лицо у него было сухое, тонкое, с тем особым утомлённым достоинством, которое появляется у людей, всю жизнь имевших дело с порядком, списками, сверкой, ошибками и чужими неточностями.

- Я не болен, - сказал он ещё с порога.

- Тогда зачем пришёл? - спросила Целительница.

- Чтобы не заболеть.

Он сел, расправил на коленях ладони, словно сам хотел показать ей, что скрывать особенно нечего. И всё же Целительница сразу заметила то, на что обычный взгляд не обратил бы внимания: пальцы едва заметно подрагивали, дыхание было поверхностнее прежнего, а под глазами лежала не просто усталость, а сухое истощение от слишком долгого внутреннего напряжения.

- Работаешь больше?

- Нет.

- Ошибаешься чаще?

Он помолчал.

- Боюсь, что начну.

- Уже начал?

- Пока только в малом.

Целительница наклонилась к нему чуть ближе.

- В каком?

- Смотрю на строку и вижу не её, а следующую. Думаю о записи, которой ещё не касался. Не могу удержаться внутри одного дела, хотя раньше умел. Будто всё должно быть сделано раньше, чем наступит повод. Хотя повод ещё не наступил.