Евгений Леонов – Искушение святого Тихония (страница 2)
Тихоний затрепетал: наконец-то! И растерялся: доселе не проповедовал, лишь жадно впитывал речи преподобной матери. К сердцу пришлось: «Лучше три слова умом своим в наставление молвить, нежели многословием чужим утомить разум». И Тихоний решил объяснить Паскалю так, как сумеет, а Бог поведёт его.
Он пригласил ученика присесть на ящик.
– Погляди вокруг, – Тихоний обвёл лапами ойкумену. – От пруда до крайних выселок за собором – всё это мы называем Ковчег.
– За собором?! – недоумённо спросил Паскаль.
– За собором, – медленно повторил Тихоний. – Вот же, его отовсюду видно.
Мягкий свет окутывал колокольни по обе стороны центрального нефа. Собор поглядывал на мыша ободряюще, мол, не тушуйся, продолжай.
– Хорошо, пусть будет собор, – уступил Паскаль.
– В кельях живут братья и сёстры, – Тихоний коснулся своей тёмно-коричневой рясы. – А в деревне – миряне. Они покуда не наставлены в истинной вере. В деревню ходят монахи и проповедуют этим слепцам.
– А ты ходишь?
– Куда мне! – смутился Тихоний. – Душа горит от любви к святому Августину, да язык еле ворочается. Вместо слова живого выходит мёртвое. Нет Божьей искры! Бывает, проскочит мыслишка, кою пересказать мирянам, а на прополке уже позабуду. Скуден умом. Моё послушание – огород, вот и всё.
– Почему же ты не записываешь свои мысли? – поинтересовался Паскаль. – В свободную минуту обдумаешь как следует.
– Да я неграмотный, – виновато развёл лапами Тихоний. – У нас все неграмотные, за вычетом писцов. Когда Агнесса проповедует с кафедры, те за ней записывают. Брусний трудится над градуалом, дабы служить по чину. И вот знаешь ли…
Он замялся, решая, стоит ли выкладывать малознакомому мышу сокровенные мечты. Но тут же решился, ибо между учителем и учеником должно быть открытое сердце.
– Собирается монах в народ идти, проповедовать, мусолит в лапах листы из градуала, тщится заучить. Потом соберёт мирян – и давай бубнить. Разве есть у него хоть крошка силы преподобной Агнессы?! Разве может он своим щербатым ртом посеять хоть капельку веры?.. Они послушают да разойдутся, чтоб снова бранить жён, колотить детей и лопать варево. А вот представь себе Закон Божий! Строчки точно грядки, все по порядку. Что ни слово – то золото! – Он нахмурился и прошептал с тоской: – Сподобил бы меня Господь на подвиг, да куда мне сиволапому.
– Я совсем не Бог, но могу тебе помочь. – Паскаль пытливо разглядывал Тихония чудными глазами разного цвета, отчего тому делалось не по себе.
Разговор сам собой заглох. Наконец ученик прервал молчание:
– А всё-таки, почему вы называете монастырь и его окрестности Ковчегом?
– Как иначе! Ведь мир заживо гниёт в грехе, конец уж близок. А кто чает спасения, тот запирается в Ковчеге, чтобы по смерти пребывать с вечным Богом на небе. Самым достойным уготована лучшая участь – они могут вознестись, не дожидаясь конца света.
– Кажется, в лечебнице ты говорил о вознесении. – Паскаль наморщил шерсть на лбу. – Там ещё была монахиня. Сестра Юстина, правильно?
– Правильно, – улыбнулся Тихоний. – Юстина – всеобщая любимица. Добрая и заботливая. Помогает, даже если самой невмочь. Как она радовалась, когда мать Агнесса назвала её! Понимаешь, каждый день выбирают только одного. Большая честь!
– А что это такое – Вознесение?
– На вечерней заре все собираются у священного камня. В незапамятные времена святой Августин первый отправился к Богу как раз с того места. И с тех пор традиция живёт. – Он ласково улыбнулся ученику и добавил: – Терпение – добродетель. Сам всё увидишь. Так что да, наш монастырь – это Ковчег. Даже собор похож на корабль, ну, если посмотреть сверху.
– Ещё и кора-а-абль, – протянул Паскаль.
– Пора приниматься за работу, – подвёл черту Тихоний. – Не едино лишь терпение добродетель, а також и трудолюбие. Вот окучишь грядку-другую, тотчас снимет печали. Нечистый искушает гордыней, обещает златые горы. А наше с тобой место в арборетуме. Не понимаешь? Работай усердно и молись. Путь верный, я точно знаю: мне Господь послал ангела.
Паскаль изумлённо уставился на него.
– Был день как день, не помню уж какой, – начал объяснять Тихоний. – Я тогда землянику вырастил. Ягоды – во какие! – Монах развёл лапы пошире. – Поднимаю голову от грядки, а вон на той колючке ангел! Висит вниз головой, завернулся в крылья. Он почивал, дожидаясь меня, ибо имел весть. С виду почти как мы с тобой, только у передних лап крылья. Розовые, как шкурка младенца. Это символ его чистоты, ты понимаешь. Ну, я набрался храбрости, подтянул рясу и преподнёс ангелу дар – спелую землянику. С поклоном, со всем почтением, а сам робею. А он, угостившись, рёк, что слаще ягод не едал и благословил на огородничество. Весть мне принёс! Там, – Тихоний многозначительно указал перстом, – мною довольны. Потом ангел расправил крылья и взмыл на небо к Богу.
– В окно, наверное, залетел, – пробормотал Паскаль. – Проголодался с дороги.
– Опять окно! – вскипел Тихоний. Благостное настроение тут же пропало. – Да какое окно! Сие ангел! Они на небе живут, со святыми и Богом. Да ну тебя! Бери корзину и пошли. Обед скоро.
Глава четвёртая.
Оплот и Твердыня
Первым делом отнесли укроп на кухню и отдали толстомясой поварихе. Её товарки зашушукались, разглядывая Паскаля, но тому и дела до них не было, словно язык проглотил. «Сожалеет ученик о глупых речах своих», – рассудил Тихоний.
У входа в трапезную Паскаль задержал взгляд на барельефе дивной работы. В белом мраморе резчик передал движение тел, борьбу и страсть. Облачение и даже шерсть выступали из камня как живые.
– Сие напоминает о страстях, – Тихоний сложил ладони на груди. – Вот мыши, не поделив брашно, пожирают друг друга на потеху нечистому. А вот и он сам, – перст монаха указал на угловатую фигуру, – ходит неузнанный, разжигает вражду. Ведь он когда-то парил в небесах. За гордыню Бог его шмякнул оземь, и через это нечистый охромел на левую ногу.
– Неплохой рисунок, – вот и всё, что ответил Паскаль.
Рассаживались вдоль длинного стола: на краях молодые послушники, за ними, согласно чину, братья и сёстры, явившиеся от своих служб. А середину заняла преподобная мать Агнесса с присными. Особливо выделялся седошёрстый мышак. Просторная ряса не скрывала его могучего телосложения.
Тихоний усадил Паскаля подле себя, а не на краю, хотя пришлому там самое место, и наказал делать всё так, как делает сам. «Да ступит ученик в след учителя».
Здесь же, в трапезной, находилась кафедра, куда взгромоздился невероятно тучный мышак. Он бережно держал пачку исписанных листов.
– Чада мои, возблагодарим Бога за пищу, данную нам днесь! – торжественно произнесла Агнесса.
Молодые монахи обошли братьев и сестёр. Миску с похлёбкой поставили перед Паскалем, положили две ложки, а Тихонию ничего не досталось.
– Возблагодарим святого Августина, – с этими словами преподобная мать протянула ложку седошёрстому монаху и придвинула к нему миску.
К восторгу Тихония, Паскаль повторил её жест. Способный! Миски стояли между братьями и сёстрами, и каждый мог черпать сколько желал. Держись скромности, не объедай ближнего.
– Отец Брусний, – обратилась Агнесса к тучному монаху на кафедре, – какую пищу духовную ты нам приготовил?
– Послушайте притчу о преломлённом хлебе, – с поклоном ответил тот.
Тихоний обрадовался: лучше и не бывает! Паскалю полезно узнать о святом Августине и его подвиге. А тучный отец отыскал на листах нужную строчку и взялся неторопливо читать:
– И пришёл день скорби, когда сильные отбирали у слабых, алкая большего, и набивали закрома зерном. Немощные стлались сухой травой. Тогда воспылал гнев Господень на презревших милость Его, ибо зерно дадено всем.
– Аминь! – грянула братия, на миг перестав стучать ложками.
– И неразумных детей своих покарал Господь безумием. Брат грыз брата, мать обирала дочь. Лилась кровь, и творилось бесчинство. И встал меж ними отрок именем Августин и преломил хлеб свой – последний, что был у него.
Тут страница кончилась, и Брусний растерялся: с другого листа нагло пялился ягодный пирог. Что класть, как печь, да ещё и с рисунком. Несчастный отец сглотнул и стал копошиться в бумагах под дружное чавканье братии.
– Роздал он кусочки дерущимся с наказом поделить их меж других. Всякий, кто откусывал, тут же насыщался, как если бы не крошку вкусил, а целый каравай. И всякий, кто делился с братом, у того в лапах печева не убывало. Когда же все насытились, то приступили к Августину и плакали. Августин рёк им: славьте Господа! Ибо в Нём едином спасение. Отсель и повелось, когда садятся братья за стол, то трапезу общую имеют, поровну хлеб делят, и нет промеж них раздора.
Наступил черёд преподобной матери:
– Благодарю тебя, Брусний. Нам следует помнить о подвиге Августина и славить его в каждодневных молитвах.
Она задумчиво разглядывала Паскаля, будто решая что-то для себя:
– Сие наущение пойдёт на пользу новообращённому. Вы слышали, что отец Тихоний спас его от лютой смерти. Встань же и поведай, кто ты и зачем явился в обитель.
– Меня зовут Паскаль, – ответил мышак. – Я брожу среди мышей в поисках истины. Хотя порой её непросто разглядеть.