Евгений Кузнецов – Жизнь, Живи! (страница 2)
И сию, ночью, минуту – одарённый – никак не могу обойтись без этого… без этого, которое – это, слова:
–– Бог.
…Шёл потом, дыша, ногами моими по улицам города, смотрел глазами моими на живых людей и на живых собак… Спал потом, наверное – дыша, вот на этой смятой постели… Но всё уже, чувствовал, – с обновлённым сердцебиением.
Загадка загадалась – и этим… разгадалась.
Искалось лишь, ощущал, слово.
И – вот:
–– Жизнь! Это! Отдавание!
Само метание моё теперь по комнате, сама горячность моя в теле, сам порыв меня из меня.
Единственно верное сейчас говорю – будто никогда в жизни ничего не говорил.
И я как-то…
–– Правдиво беспокоен!
–– "Я здесь".
Здесь?..
Да, я как никогда сейчас здесь.
То есть: у самого истока невидимого, но ощутимого разума, Разума.
И – торжественность вокруг.
И торжество – во мне.
…Зашуршал под окном оранжевый осторожный свет такси – кто-то что-то кому-то отдаёт!.. В эти четыре тёмные часа.
В мои, в мои.
–– Я это ясность и новость.
–– "Здесь. Здесь".
Любовь это призыв.
Посылание призыва и восприятие призыва.
В тот вечер я, как всегда на людях, был слегка скованно раздражён.
Говорили о знакомых и о знакомых книгах. То есть, конечно, попросту болтали.
С людьми, прежде всего, скучно. Они всё узнают друг от друга. А не каждый сам от себя.
Поэтому и хорошо, что все пили, – и можно было мне пить.
Как и при любом общении, я затаённо и гневно ощущал своё, моё, обычное: чего-то всем от меня надо!..
Летя привычно в бездну моей искренности, мне, признаться, любому собеседнику и любой аудитории – кто бы знал! – сначала так и хочется выпалить в глаза:
–– У меня всё есть!
А – собеседнице?..
В компании той разбитной она одна… иноземно молчала.
И с ужасом, тем – первым, я ощутил, что она сейчас обо всём, что тут видит и слышит, судит… по моим глазам. И если мы посматривали друг на друга – то словно бы каждый раз знакомились заново.
И казалось мне уже грехом сказать ей, опытно и брезгливо, взглядом:
–– Да с какой стати!
Наоборот: с первого мига её присутствия рядом… не хотелось, по моей природной мечтательности, ни у кого ничего о ней спрашивать.
–– Павел.
–– Даша.
Плавная, осторожная…
Люди когда слишком близко возле меня, состояние моё обычное – стыд и возмущение. Стыд – за то, что у меня есть глаза, уши, руки, желудок и прочие органы и члены… И – возмущение: оттого что они, люди, обо мне полагают, будто это всё – для них!..
–– Но я уже служу.
–– "Занят".
–– Стыдно просить! Стыдно принимать!
–– "Желать. Благодарить".
Ведь если и просят, то, по сути, не меня о чём-то, а – что-то моё!.. Если и предлагают – то не что-то своё, а, по сути, – себя… для чего-то моего!..
Я же, как недавно-то понял, постоянно, всю жизнь, пекусь не о том, что и как у кого взять. А – как отдать. Притом…
–– Невидимому как бы чему-то, но…
–– "Явному".
И я нервничаю, когда общаюсь.
И потому пью.
(Вообще, точнее бы говорить: "Я сказал мне". Вопреки-то общепринятому так называемому. "Я встал на мои ноги". – Как правдиво!.. Разве что, пусть, о рубашке: "Я надел свою рубашку".)
Пил в тот раз, правда, забыв, что пью вино.
–– Неужели?.. Неужели?..
Испуганными – оттого, что я очутился, будто лишь сегодня, на этом свете… большими, как ошалело ощущал, моими глазами… я смотрел сквозь невидимый воздух… на эту женщину… с громким редким стуком изнутри в мою грудь… и, корёжа и улаживая что-то во мне, отнюдь не исподволь понимал… что именно через неё, через эту женщину… я как раз и мог бы пересылать что-то очень ценное моё, даже, может, всего целиком меня… пересылать тому всему-то – всему, Всему!..
Чего постоянно, кстати, и ожидает от меня это самое Всё.
И это, сию минуту, требовательная реальность.
–– Неужели… придется?..
Я, моим телом и самим мною, ощутил: она – это вот её кожа, цвета кожи загорелой, сколько-то прозрачная, видная только на её лице, шее и кистях рук… и спрятанная под этой кожей собственно она сама, которая лишь выглядывает из-под этого покрывала… Её доступные пока только… дышащие глаза, видящий рот, слышащие ноздри… говорили мне, что они – до меня!.. До меня!..
И я разоблачённо вспомнил, что ведь и у меня есть пальцы рук – если бы для её кожи, и глаза – для её глаз…
Гам и толкотня вокруг были – где-то.
И говорилось из близкого пространства мне: вот ты, вот я, вот я, вот ты, и уже нельзя сказать (сколько бы я ни пил), что эти самые "вот" и "вот" не какие-то особенные.
И слышалось мною:
–– Я красива и свободна. И ты это знаешь. Так в чём же дело?.. И ты то же и так же. Я ведь это знаю. И ты знаешь, что я знаю. Так в чём же, наконец, дело?!..
Потом – шли. Уже вдвоём.
И брались откуда-то на мой язык глупости.