Евгений Кузнецов – Суд Счастья (страница 12)
–– Выходит, не зря, если ты так о том толкуешь.
Я – им:
–– Нет-нет! Я не об этом. Я сообщаю вам, собственно, не о том, где вот он писал, где оставил… А о том ставлю вас в известность, что он писал не для вас.
Те – все:
–– Эхе, ну так нечего было и болтать!
Я же – словно уже ничего не слыша и ни к кому не обращаясь:
–– Он писал для Бога. А я, если на то пошло, сообщаю вам, по сути, о том… что и ваши все мысли, ежели, конечно, они, мысли, у вас есть, и чувства все ваши для Бога.
И на это уж от глаз – молчание. Невнятное… непонятное… нетолкуемое…
–– И ваши все действия и поступки не зря. А известны. Известны!
Глаза, все разом, – как бы затуманились, полузакрылись…
Мне сделалось – холодно, печально…
Так как я тут – наконец-то разглядел.
Глаза все эти – это толпа, и большие, и малые, народ: буквально – народившиеся, на-род…
Я потряс головой.
Я – одинокий, одинокий!
…И – очнулся.
От этого наваждения.
Такого явного.
И такого… нужного!..
Пусть оно и от моего теперешнего переживания.
А одиночества – нет, не бывает.
У меня не бывает.
Я же – часть.
Я же – счастлив!
Вот же, вокруг меня – невидимое Невидимое.
…Ну, а все?
А все-то как раз и одиноки. Потому, от страха, они и толпятся, и тусуются… и обнимаются, и паяются, и всячески иначе томятся.
Читатель…
Нет, от этого звания и впредь не откажусь. – Попросту не суметь.
А раньше я был читатель – ещё пуще.
Тогда, лет с шестнадцати, старшеклассником, и лет до двадцати шести, до конца вуза, – тогда я… видел каждую букву текста… как написанную только что… чуял запах тех, что пролились, ещё не просохших чернил… слышал усердное сопение… ощущал, наконец, вектор и силу – силу и вектор – и предел! – дерзновения человека живого!..
А теперь – нынче с полстраницы сходу и вмиг вижу его уровень – и творца, и человека – дерзновения.
Или даже – как я сам недавно выразился – вижу, что прилажен с дуру, дым за ракетой: отсутствие хоть какого-то уровня.
Гении наши те многотомные – во все два прошлых века. – Да, и славные, и исторические, и вечные. – Но именно – после них… именно после них – и начались мировые войны и революции…
Что, что они – не сказали?..
Не смею вымолвить: что они такое огнеопасное и заразительное сказали?..
А только так: что такого особенного – они не сказали?..
…Я заметил, что только увидев её… лишь впервые увидев её – стал говорить, говорить с другими…
Ну, с соседкой, с торговкой на рынке…
А то всё ведь молчу.
…Чего, дескать, и с кем говорить; лишь гляну – сразу видно: этот – книг вообще не читает… этот – хоть и читает, но, скорей всего, не классику… этот – хоть и классиков, однако отнюдь не их письма… а этот – хотя, может быть, даже и письма, да уж никак не комментарии к ним!..
…Притом говорить начал – странно.
Притом – явно с понятной перспективой…
Заметил ещё, что с этих же дней, как вижу её, я стал спешно – и в речах тех моих, и, один, в мыслях моих – ревизировать… сверять, проверять… мои, что называется, убеждения.
Притом высказываю их – как бы впервые…
Да просто не было случая – и не было слушателя! – чтобы их изречь.
Когда теперь… идти?..
Когда теперь мне идти?..
Ага! – Не говоришь: к ней…
Да, «к ней» не выговаривается. Само-то по себе – и не выговаривается.
Но зато – «когда», «теперь»…
Значит, прежде всего – суждено и обречён… Значит, далее, нужно решить только, когда…
И при этом – как… далеки!
«Мы» – тем более не проговаривается.
А ведь были – лицом к лицу… и на вытянутой руке… и дважды…
И не стали ближе ничуть.
«Ближе»…
Это словечко – по отношению к ней, к такой, – кажется просто вздорным.
…Однако я, пожалуй, всё-таки тронул её…
Её, правда, ум, её ум…
Не сердце, не сердце…
Но – ей, значит, так было и нужно!
Недаром же я, вблизи её, только и доверяюсь и поддаюсь – даже не интуиции, а одному моему чутью.
И, странно не странно, нет во мне даже того соображения – единственно, казалось бы, логичного: понравился или не понравился?
Не тронул, выходит, а задел.