Евгений Кутузов – Вечные хлопоты. Книга вторая (страница 54)

С работы в насосной пришлось уйти. Не по желанию или по настоянию начальства, вовсе нет. А после того, как по вине одного старика-пенсионера, сменщика Антипова, случилось несчастье: забыл он завести будильник, проспал и поэтому не отключил своевременно насосы. Емкости переполнились, мазут потек через края и залил всю станцию. Виновник, хоть никто не гнал его, сразу уволился, а за ним и остальные пенсионеры, поняв, что в несчастье повинна их старческая слабость...

Впервые за всю жизнь оказавшись не у дел, старик Антипов стал задумываться иногда, что жил он как-то однообразно, не замечал многого или просто отвергал за ненадобностью, а что-то важное прошло мимо... Не потому ли, оставшись один, он и не знал, куда себя деть?..

Времени было некуда девать, однако он просыпался рано, как просыпался всегда. Пил чай и бродил по дому, по двору, отыскивая хоть какую-нибудь работу. Не любил он возиться с деревом, не считал дерево за настоящий материал, но взялся делать наличники — и сделал! Да еще резные, точно затейливые кружева. Случалось, он поднимался и на чердак, где раньше Наталья занималась «мазней». Здесь стояло пыльное запустение, холод выморозил и запах красок. Перебирая как-то картины, старик Антипов нашел акварель, которая поразила его. Он долго, внимательно всматривался в пейзаж, в общем-то понимая, что не бывает таких сиреневых деревьев, домов, что и вода скорее не сиреневая, а синяя, серая, желтая, зеленая. И все-таки на картинке было все знакомо. Он кинулся к окну, стер пыль со стекла, чтобы лучше видеть, и тотчас догадался, что Наталья рисовала вид из этого окна: он узнал излучину реки, размытый в сиреневом тумане противоположный берег...

Он взял картинку и повесил у себя в комнате.

Регулярно, раз в неделю, старик Антипов ходил в цех. Он надевал парадный костюм, повязывал галстук, до зеркального блеска начищал ботинки. Пожалуй, он ходил бы и чаще, хоть каждый день — благо пропуск был пожизненный, — но тогда исчезло бы праздничное настроение, потому что слишком частый праздник уже не праздник, а будни. Сначала он бывал в цехе всегда по вторникам, однако скоро заметил, что его ждут: начальник цеха и парторг встречали, словно бы случайно, и сопровождали, как директора или главного инженера. Это не понравилось старику Антипову, и он изменил «расписание», стал приходить в цех в разные дни недели и в разное время.

А по вечерам они с Жуликом пили чай. Старик Антипов приучил к чаю и собаку. Жулик, поборов врожденное отвращение к этому непонятному и невкусному напитку, который испускал незнакомый, чуждый ему запах, честно выхлебывал свое блюдце, чтобы не обижать хозяина, не разочаровывать его. К тому же он видел, с каким удовольствием хозяин пьет чай и, может быть, думал, что это должны делать все.

Обычно после третьей чашки старику Антипову становилось жарко, он начинал потеть и слышал, как учащенно и громко бьется сердце.

Он отодвигал чашку в сторону и говорил:

— Стареем, брат, стареем... — Слова были всегда одни и те же, и Жулик привык к ним. — Сердце-то ишь как колотится! — Он не боялся этого, напротив, ему было необходимо слышать собственное сердце, чтобы не сомневаться, что оно по-прежнему работает. — Подумаешь, — вздыхая, продолжал он, — вроде много прожито, немало и сделано, а оглянуться назад почему-то страшно!.. С чего бы это, а?..

Здесь и Жулику делалось немножко страшновато. Он напрягался весь, прислушиваясь к шорохам и скрипам, к ветру, шумевшему за окном, однако не улавливал среди привычных, знакомых звуков ничего подозрительного, чужого, что было бы достойно внимания, и он удивленно смотрел на хозяина, не понимая, отчего ему страшно.

А старик Антипов не понимал удивления Жулика.

— Ну что?..

Жулик вилял хвостом, ласкался, скулил радостно, объясняя, быть может, что вокруг все в порядке, бояться нечего, можно спокойно допивать чай, заканчивать разговоры и отправляться спать.

— И тебе, брат, скучно? — Он гладил собаку, чесал за ухом, позволяя разок-другой лизнуть лицо.

Жар постепенно отступал, сердце, отдохнув, не билось уже так часто и гулко, и старик Антипов снова принимался за чай. За вечер, с передышками, он выпивал двухлитровый чайник.

Иногда забегала Надя Кострикова или заходил ее муж Борис.

Честно говоря, он не любил и не поощрял этих посещений, догадываясь, что они приходят по необходимости, скорее всего — по просьбе Клавдии, чтобы проверить, жив ли он. К тому же Борис обязательно приносил с собой выпивку, и старик Антипов знал, что эта поллитровка относится на его счет. Не в смысле денег, нет. Просто когда Надя начинает ворчать на мужа, Борис наверняка отговаривается тем, что выпивал он с Захаром Михалычем, а сам, между прочим, уже приходит навеселе! Но не это главное, почему он не любил, когда его навещали Надя или Борис. Главное, что с ними тесно связано собственное прошлое, ушедшие безвозвратно годы... Он ведь замечал, что и Надя с Борисом, бывшие совсем недавно молодыми, приближаются к тому возрасту, когда люди для молодых делаются пожилыми. И, замечая это, еще острее и болезненнее сознавал свою старость...

Иногда он не выдерживал и ругался на Бориса.

— Какая тебе радость в бутылке? Праздник там, гости пришли или горе случилось — это понятно, в такой момент мужику не грех выпить, а в будний-то день зачем?

— Я же не часто, — оправдывался Борис.

— Часто или не часто, не в этом дело. Без надобности, вот что плохо.

— Получка сегодня была.

— Получка — это для семьи праздник. Вот и принес бы Надежде цветов, детям что-нибудь... — Сам старик Антипов никогда не отмечал получку выпивкой. — А, ну тебя!.. Пей, раз душа просит.

Но и ругался он не от досады, не оттого, что боялся за Бориса, которого после смерти Кострикова считал чуть ли не родственником, а чтобы он приходил пореже, не напоминал бы своими посещениями о старости и немощи, которые требуют постоянного присмотра...

— Скажи ты мне, — обращался он к Жулику, — зачем люди родятся на свет?.. Чтобы потом помереть?.. Не должно бы... Явился человек на свет, наследил, исковеркал, извел, что мог и успел, и — помер! Хлопотал, суетился, работал, ел, пил, но какой в этом смысл?.. — Он тяжело вздыхал. — Должен быть смысл. А раз должен, значит, и есть... Тут смотря куда и как повернуть наши с тобой мысли. Почему, например, исковеркал, извел?.. Ведь и построил много, дал жизнь другим людям, чтобы и они могли строить, украшать землю... Вот и мы с тобой построили этот дом, деревья насажали, цветы...

Думать именно о доме было тяжелее всего. Строили дом — счастлив был старик Антипов. Надеялся, что не просто дом строит, а семейное, родовое гнездо... Но семья развалилась, нет больше ее, и с отъездом Натальи он окончательно понял, что как раз дом, гнездо, любовно свитое им, никому не нужно...

Клавдия напрочь отрезанный ломоть. Ни она, ни внучка Татьяна не вернутся сюда, это ясно. Глядишь, зятя еще и в Москву переведут, быстро он поднимается вверх. А их наезды по выходным дням ничего не меняют, потому что приезжают-то они в гости, и для них это не дом вовсе, но приют для отдыха, вроде как дача или, того хуже, не очень приятная обязанность, которую выполняют не оттого, что хочется, — так велит долг...

И вот нежданно-негаданно, нанеся страшную обиду, вылетела из гнезда старшая, любимая внучка... И сколько бы ни думал старик Антипов, сколько бы ни ломал он голову, не мог понять, что заставило Наталью сделать этот шаг. Он не осуждал ее, нет. Он признавал за нею право выбрать ту дорогу в жизни, которая позвала, и хотелось ему теперь одного — знать правду. Но именно правды он и не знал. Бестолковость толкнула ее уехать?.. Не верилось. Должна быть какая-то причина... От любви этого доктора сбежала?.. Если так, тогда все еще поправимо. Это давало надежду, пусть маленькую, едва слышную, но все-таки надежду, что рано или поздно — лишь бы до его смерти — Наталья вернется в дом. Кто знает, может, вернется и не одна. Значит, думал он, обретет новый смысл его собственное дальнейшее существование и он не станет жалеть времени, когда не жил, а был только сторожем при доме...

Михаила он числил как бы в запасе, не особенно рассчитывая на него. Нельзя сказать, что внук был ему менее дорог, чем Наталья, а все же и не было между ними той доверительной близости, какая была между ним и старшей внучкой. Хоть и вырос он здесь, в их доме, однако у него есть родители и потому Михаил не полностью принадлежал деду. В последний год перед армией он частенько ночевал у родителей, и старик Антипов не мог, не считал себя вправе укорять его за это. Конечно, скорее всего Михаил после службы вернется сюда, но может и не вернуться. Когда у человека есть выбор, не угадаешь, как именно он поступит...

— В том-то и дело, Жулик!.. В том-то и дело, что никому мы с тобой, оказывается, не нужны, у каждого свои заботы и интересы... Старые мы стали, ворчим, брюзжим, все не по-нашему, все не так, а кому, ответь ты мне, понравится наше брюзжание?.. Умирать, наверно, пора...

Но умирать совсем не хотелось. Не потому, что он боялся смерти — чего ее бояться, она как и рождение, а может, ее и вовсе не почувствуешь, ибо в смерти не живут, — а потому, что со смертью бы не узнал, каким образом устроится окончательная судьба внуков. Натальи прежде всего, раз не сложилась судьба ее родителей. И если смерть ее отца, а его сына была необходимой, если в этой смерти некого винить, то нечаянная и глупая, как думал он, смерть невестки тяжким бременем, неискупимой виной лежала на его душе. Он проглядел, не сумел (или не захотел суметь?..) устроить так, чтобы Татьяна из госпиталя вернулась в дом, а не искала пристанища у чужих людей.