Евгений Кутузов – Вечные хлопоты. Книга первая (страница 63)

— Татьяна Васильевна, ночь на дворе, пора бы ехать, — напомнил о себе Троха. — А то и к утру не доберемся.

— Да, да, едемте Тимофей Тимофеевич.

— Мы тут кое-что собрали вам, — поднимаясь, сказала хирург. — Бинтов немножко, йод, спирт.

— Вот за это огромное спасибо! Мало ли что...

Ночь была не темная, но все же, когда въехали в лес, Татьяне сделалось страшно. Казалось, что в деревьях, вплотную обступивших дорогу, шевелятся, передвигаются вслед за бричкой какие-то тени. Память услужливо подсказывала слышанные едва ли не в детстве истории про леших, водяных и прочую нечисть, живущую в лесах, и чем больше хотелось забыть эти истории, не вспоминать их, тем явственнее и зримее они оживали в деревьях и придорожных кустах...

— Тимофей Тимофеевич, — дрожа от страха, сказала Татьяна, — чего вы все молчите?

Троха пошевелился на облучке.

— Так ведь не спрашиваешь, вот я и молчу. Может, думы у тебя какие, нельзя мешать. Последнее дело — человека с мыслей сбивать. Ну‑у, шире шаг, окаянная! — прикрикнул он на лошадь. — Чего плетешься? Не на работу, домой едем!..

— Расскажите что-нибудь, — попросила Татьяна.

— А что ж тебе рассказать?

— Все равно. Иван Матвеевич говорил, что вы много чего знаете.

— Он еще не то скажет, ты больше слушай.

— Правда, знаете! — Она заставляла себя не оглядываться назад, не смотреть по сторонам.

— Кой-чего, допустим, знаю. А тебе очень хочется?

— Очень.

— Ну, ежели очень... Вот приходит солдат к старухе. «Здравствуй, — грит, — бабушка!» А она ему: «Кормилец, откуда ты явился?» — «А с того, — грит, — света выходец я!..» — «А мой сынок? В егорьев день его хоронили. Может, видел на том свете?..» — «А как же, — грит, — видел! Твой сынок у бога коров пасет, да коровушку одну потерял, такое дело, значит, неудобное получилось. Вот бог у него двадцать пять рублей требовает, а ему где взять, сыну твоему?.. — «Вот у меня, — отвечает старуха, — двадцать рублей есть, а больше нету. Еще у меня в энтом сундуке много денег есть, да хозяина дома нет, не открыть сундук. Может, обождешь, покуда хозяин вернется?» — «Бабушка, — грит тогда солдат, — бог не мужик, за пятеркой не постоит, давай сюда двадцать рублев, и ладно!» Обрадовалась, значит, бабушка. «Сапоги еще возьми, родненький, снаряды все, а то, поди, обносился сыночек там, в пастухах у бога ходивши». — «Возьму, возьму, все снесу!» Ну, и двадцать рублей денег старуха дала. И масла предлагает, а солдат грит ей: «Тама масла хватает, вот свининки нет». — «Дам окорок, бери шпику, только отнеси, родимый, сыночку». Отдала затем все снаряды, какие были у ей, и двадцать рублей денег, и окорок свинины, и пошел солдат... Ну, приезжает домой хозяин, старуха плачет, слезьми ревет. «Ты чего, — спрашивает хозяин у нее, — ревешь? » — «Дык с того свету выходец был, сынок наш стадо коров у бога пасет. Одну коровушку потерял, бог ругается на чем свет стоит, двадцать пять рублев требовает с сыночка нашего. А у меня только двадцать всего и было, отдала эти...»

Ухнул, раскатисто и басовито, филин поблизости. Еще какая-то птица ночная отозвалась ему. Ожил лес. А Татьяна сжалась вся от страха, дрожит...

Троха спокойно продолжал:

— «У-у, дура ты, дура!» — осерчал на старуху хозяин. Запряг лошадку в тарантас, как бы у нас с тобой, нож взял. «Я догоню, — обещается, — этого выходца, свяжу да к уряднику свезу». Нож, значит, взял и погнался. Нагоняет солдата в лесу. «Стой!» — кричит. Солдат остановился, стоит. «Ты, — грит мужик, — мою хозяйку обманул. Я пойду теперь лыка надеру, тебя свяжу и к уряднику свезу. Держи лошадей, покуда я ходить за лыком буду!» — «Иди, иди, батюшка, — не возражает солдат, — я покараулю лошадок». Мужик ушел в лес, солдат снял котомочку, положил в тарантас и поехал своим чередом. Мужик пришел с лыком-то, лошадей не видать, и солдата след простыл. «Вот я дурак, прости господи, — догадался тогда он. — Хозяйку солдат обманул на двадцать рублей и на снаряды, и я лошадей отдал со всей рухлядью». Идет домой, голову повесил, что бы сделать, чтоб жена не ругала?.. Пришел. «А где лошади?» — спрашивает, значит, жена. «А, — грит, — я отдал. Неужели сыночек наш тебе детенок, а мне щененок?.. Пусть на том свете катается, поди пристал все пешком и пешком...» — Троха вздохнул шумно. — Такая вот быль случилась однажды, — сказал он. — Ну, быль не быль, а история полезная для всех. Не спишь, Татьяна Васильевна?

— Нет, не сплю.

— Сейчас уже и приедем. Ты это, боишься-то зря. У нас никогда ни леших, ни водяных не водилось. Сколь живу, не слыхал, нет!.. Вообще сказки все.

— А я ничего, я не боюсь, — солгала Татьяна.

— И хорошо, — поощрил Троха. — А то бывает некоторые боятся.

Наутро в дом Матвеевых пожаловал председатель колхоза. Он вежливо побеседовал о погоде, о видах на будущий урожай, который обещает быть неплохим, посетовал на то, что спустили очень большие госпоставки, выполнять, дескать, нечем...

— А с другой стороны, ежели, например, смотреть на этот вопрос с государственной точки зрения, — говорил председатель, словно оспаривал чьи-то возражения, — как не спускать, когда почти полстраны в разрухе пребывает! Люди-то в городах изголодались. — Он вздохнул глубоко и покосился на Татьяну. — А чтоб поднять страну из разрухи, какая силища нужна!..

— Это верно, — сказал Матвеев, не прерывая работы: он чинил хомут.

Иван Матвеевич числился в колхозе шорником, сторожем при конюшне и еще бог знает кем, работая чуть ли не круглые сутки.

Председатель свернул «козью ножку», закурил и неожиданно обратился к Татьяне, которая помогала Полине Осиповне собирать на стол:

— А что, Татьяна Васильевна, поработали бы у нас фельдшером.

— Что вы, Федор Игнатьевич! — она смутилась.

— А и в самом деле, — вступил в разговор Матвеев. На фронте же ты санинструктором была!

— То на фронте. И я была здорова.

— Ну! — сказал председатель. — Ты со своей раненой ногой, даром что с палочкой, ходишь потверже, чем, к примеру, Колька Ромашов со здоровыми ногами!

Он засмеялся, за ним и Матвеев тоже, и Татьяна, потому что Колька Ромашов — колхозный счетовод — редкий день не бывал пьяным и ходил по деревне, держась за изгороди.

— Помещение выделим, — продолжал председатель, — а насчет официального оформления я сам договорюсь в райздраве, не думай. Мы уж сколько годов просим, чтоб фельдшера нам прислали. А ты тут, у нас проживаешь!..

— Не знаю, — сказала Татьяна неуверенно. — Справлюсь ли, Федор Игнатьевич?

— Справишься! — убежденно заявил Матвеев, откладывая в сторону хомут. — Раз людям, народу то есть, нужна, значит, справишься. Не имеешь права не справиться. А иначе какая же ты фронтовичка, солдат?..

— Кому помощь понадобится, и так помогу.

— Помочь ты, может, и поможешь, никто не сомневается в тебе, — возразил председатель, — а где лекарства и прочие разные медикаменты возьмешь? А мы для тебя все выхлопочем, хоть даже и докторские наушники эти, которыми грудь слушают.

— Стетоскоп, — сказала Татьяна улыбаясь. — Его можно купить в любом магазине, где продаются медицинские товары.

— В магазине можно, только вот магазина нету!

— Действительно, я не подумала как-то...

— Ну ладно, одним словом, — сказал председатель, поднимаясь. — Бывайте здоровы все. Время позднее, а я собираюсь сегодня на Воробьево поле съездить.

— Горох там посеяли? — спросил Матвеев, снова берясь за хомут.

— Да, горох. Потрава большая, посмотреть самому надо. — Председатель пошел к выходу.

— Постойте! — задержала его Татьяна. — Вдруг в райздраве не согласятся?.. Все-таки я инвалид.

— Райздрав, Татьяна Васильевна, моя забота и сельсовета. Вот завтра, если ты не против того, можно и съездить в райздрав. Там сразу и договоримся про все.

— А чего ей против иметь? — сказал Матвеев. — Завтра и поезжайте с богом. Глядишь, и в наших Гореликах свой доктор будет.

В райздраве ждали ее, и заведующий — тоже вчерашний фронтовик, без руки, — не скрывал этого.

Председатель завел разговор издалека, исподволь, а он замахал на него культей.

— Знаю, все знаю! Мне в больнице уши прожужжали. Сам собирался к вам в гости, да ты, старый лис, опередил меня.

— Тебя не опереди, — усмехнулся председатель, — вмиг к себе в райцентр человека сманишь.

— У тебя, пожалуй, сманишь!

В тот же день и оформили Татьяну на работу, и заведующий взялся лично уладить дела в военкомате, чтобы она могла получать пенсию: трудность заключалась в том, что Татьяна приехала не по назначению, указанному в предписании.

— Лошадку бы надо выделить, — сказал председатель, хитро прищуриваясь. — Небось, и в Заполье, и в Пудощи Татьяне Васильевне придется ездить. — Конечно, он имел в виду использовать лошадку и для колхозных нужд, потому что знал: люди в деревнях привыкли обходиться без врача, лишний раз звать не станут, да и телефонной связи между деревнями нет.

— Лошадку выделим, — сказал заведующий. — И возницу можем оформить, штаты есть. А вот с кормами худо.

— Прокормим, чего там! Для народного здоровья и всеобщего благосостояния не пожалеет колхоз лишнюю охапку сена. А возницей Троху поставим.

— Ох хитер, ну и хитер же ты, Федор Игнатьич! Знаю твои замашечки, не думай.

— В чем же это хитрость моя?

— Да чтобы ты без выгоды для себя дал что-нибудь?.. — И опять погрозил культей. — Вы, Татьяна Васильевна, не очень-то позволяйте ему гонять лошадку. Это специальный, медицинский транспорт. Что еще?.. Медикаментами, какие имеются в наличии, обеспечим. Инструментарий также дадим. У нас кое-что имеется. Здесь немецкий госпиталь располагался, оборудование у них чертовски хорошее! А вывезти не успели, спешили драпать. Даром что «Мертвая голова» под боком оборонялась.