Евгений Кутузов – Вечные хлопоты. Книга первая (страница 48)

— Уже взял. — Антипов усмехнулся.

Они вошли в комнату, Клавдия с Анатолием, держась за руки, и тем вовсе уж насторожили Захара Михалыча.

— Это Анатолий, — объявила Клава дрожащим голосом. — Отец, я тебе рассказывала про него... — И, поворотясь лицом к Анне Тихоновне, сказала: — Знаете, он ведь тоже Антипов. Правда, интересно?.. Он в госпитале у нас лежал. Я когда пришла, помню, на дежурство и девчонки сказали мне, что у меня в палате появился Антипов, сердце сразу таки оборвалось, подумала, что Миша...

— Видно, — перебил ее Антипов.

— Честное слово! — Клава вспыхнула. Смутился и Анатолий.

«Хоть стыд понимают, — отметил Антипов-старший, — и то ладно». А вслух сказал:

— Это потом, после. Соловья баснями не кормят. Садись, Анатолий, к столу. Будем чай пить. Сегодня женский праздник. — Он никак не мог понять, разобраться, нравится ему этот солдат или нет, и оттого злился на себя. Неопределенность всегда и во всем досаждала ему. — А у меня тут одни женщины, как видишь!..

— Я боялся, что опоздаю, — тихо сказал Анатолий.

— Выходит, специально к празднику подгадывал?.. Ну что ж, большой подарок, кажется! Садись, садись. И ты не торчи, как свечка, — строго буркнул дочери, глядя мимо нее.

— У меня в вещевом мешке... Если вы не против... — сказал Анатолий. — У меня там водка есть, можно?

— Если есть, почему же нельзя! — ответил Захар Михалыч. — А вы куда вскинулись? — спросил он Анну Тихоновну, которая собралась уходить.

— Поздно уже. И посмотреть надо, как там Наташенька?

— Спит, я заглядывал.

— Правда, посидите с нами! — попросила Клава. Ей-то, пожалуй, и страшновато было оставаться с отцом и Анатолием.

— Хорошо, посижу немножко.

Анатолий тем временем принес вещевой мешок, выставил на стол две бутылки водки, консервы. Помедлил недолго, достал какой-то сверток и, протягивая его Клаве, сказал:

— Это тебе... К празднику...

Она развернула сверток. В нем был шерстяной «оренбургский» платок.

— Подарки царские, — проговорил Захар Михалыч, — и на столе как в большой праздник. Только ты, парень, одну-то бутылку спрячь и банки свои убери.

— Мне не надо! — сказал Анатолий, не угадав иронии. — У меня еще много!

Антипов взглянул на осевший от пустоты вещевой мешок и повторил:

— Убери.

Посидели все вместе, выпили. Анатолий рассказал, как съездил в Минск, где выяснилось окончательно, что мать его и сестра погибли, и как трудно добирался до Ленинграда — боялся не поспеть к восьмому марта, но главного, с чем он приехал и почему явился сюда, в дом Антиповых, не касались. То есть не говорили об этом вслух. Каждый понимал случившееся и по-своему примеривался к обстоятельствам. Разве что Клава не думала ни о чем, зато и знала меньше других: радоваться ей надо или нет?..

Она сидела тихо, незаметно, в общий разговор не вступала, лишь иногда, украдкой, несмело поднимала глаза, чтобы взглянуть на Анатолия, и ей казалось, что он совсем-совсем не такой, каким был прежде. Давно ли виделись, двух месяцев не прошло, а изменился он сильно: повзрослел как будто и, может быть, погрубел чуточку. Когда лежал в госпитале, казался молоденьким парнишкой, теперь же это был мужчина, солдат...

Где-то около часу ночи Анна Тихоновна снова собралась уходить.

— Еще можно посидеть!.. — испуганно сказала Клава.

Сейчас она определенно боялась остаться с отцом и Анатолием, потому что знала: предстоит серьезный, главный разговор, а ей, в сущности, и говорить нечего, сама в растерянности и неопределенности.

— Очень поздно, — возразила Анна Тихоновна мягко. — Пойдем-ка и ты со мной, ляжешь у меня. Пусть мужчины здесь остаются. Я возьму Наташеньку с собой в кровать, а ты на оттоманке. Пойдем, пойдем! — Она обняла Клаву и вывела из комнаты.

Захар Михалыч разлил последнюю водку, выпил, крякнул, пожевал корочку хлеба, обмакнув ее в соль, и в упор, строго посмотрел на Анатолия.

— Ну, — сказал. — Ты выпей, выпей!

— Я принесу вторую? — всполошился Анатолий. Он был бы рад возможности выйти. Хоть на короткое время, чтобы собраться с мыслями, успокоиться.

— Сиди. Выпили, и будет. Или тебе еще хочется?..

— Мне нет, что вы! Я почти совсем не пью. Только когда за компанию.

— Все пьют за компанию. — Антипов испытывал, проверял будущего зятя, не вполне понимая это. Как, впрочем, и то, что перед ним сидит именно будущий зять.

— Я подумал, что вы хотите...

— Нет, парень. — Антипов покачал головой. — Выпить можно, почему нельзя? А вот голову терять... — Тут он с тоской и сожалением подумал про Кострикова, который стал выпивать часто. Самое тяжелое время продержался старик, сжавши горе свое в кулак, а сделалась жизнь чуть полегче, отошло, отодвинулось прошлое — сорвался. — Ладно, однако... — Он вздохнул и поставил на стол руки. — Рассказывай, с чем, с какими мыслями пожаловал?..

— Сам не знаю, — признался Анатолий.

Разве мог он предположить, что придется разговаривать с отцом Клавы, не поговорив обо всем с нею! Ведь ничего, ничего существенного не было сказано, была только одна надежда...

— Не знаю это я, — сказал Антипов осуждающе. — А ты, раз ехал, должен знать.

— Думал, что тетку найду... — солгал Анатолий. В действительности не было никакой у него тетки, придумал он ее.

— Это другое. Сюда, я спрашиваю, с чем пришел? Так просто, навестить или, может, жениться решил?

— Как получится.

— Опять двадцать пять! Сам-то ты что думаешь, как располагаешь?

— Я люблю Клаву, — сказал Анатолий и низко опустил голову, точно в ожидании сурового приговора, который сейчас произнесут судьи.

— Тут вот перед твоим приходом Анна Тихоновна про свою жизнь нам рассказывала... Ну там, ладно. Слова правильные говорила: одной-то любви мало, чтобы жизнь по-людски прожить и семью настоящую построить. — Кто его знает, Антипова, нарочно ли он переврал слова Анны Тихоновны или так понял их. — Клавдия что?..

— Мы не успели поговорить.

— Как то есть не успели?

— Вы позвали.

— А раньше тоже не успели?

— Раньше?.. Она тоже любит меня.

— Так, значит... — Антипов поднялся, подошел к окну, распахнул форточку и подставил лицо под освежающую, холодную струю воздуха.

Нет, разумеется, он не станет мешать дочкиному счастью. Пусть делает, как сама считает нужным. Хотя рановато выходить замуж... Но был он в свое время против женитьбы сына, а что из этого вышло?! Есть, есть в случившемся его вина, никуда не денешься. Чувствовала, угадывала Татьяна — в этом он обязан себе признаться, — что недоволен он был сыном, потому и на фронт ушла. Иначе не оставила бы дочку. И теперь поэтому молчит, не подает известий. Чужая, выходит, была, чужая и осталась. А не должно бы так быть, не должно... В сердце поздно впустил невестку, в этом вся беда. А Клавдия как знает, сама. Лишь бы Анатолий этот, однофамилец («Надо ж ведь, совпадение какое! И фамилию менять не придется!..»), не оказался плохим человеком, прохвостом. Лишь бы берег ее и любил. Остальное образуется, хотя жить всем вместе и будет тесновато...

— У-уф, хорошо! — Он отошел от форточки.

— Простынете, — сказал Анатолий.

— Меня никакая хвороба не берет. — Он сел. — Привычный организм к сквознякам. На работе сильные сквозняки. Договоренность у вас была или как?..

— Когда вы уезжали с Урала, мы разговаривали с Клавой. Накануне вашего отъезда.

— О чем же вы разговаривали?

— Так, вообще... Мне, наверно, лучше уйти... — Анатолий встал.

— Куда же ты пойдешь?

— На вокзале переночую.

— Сегодня на вокзале, завтра на вокзале... — Антипов усмехнулся. Все же Анатолий нравился ему. Не мельтешит, не воспаряется высоко в словах, как иные фронтовики, умеет других выслушать, а про себя — меньше всего. — Нечего по вокзалам шастать, вшей кормить.

— В воинском зале чисто.

— Чисто нынче только в душе́ может быть, — сказал Антипов. — А может и не быть... К тебе, парень, претензий не имею. А Клавдии твоей попадет обязательно. От родного отца нечего таить. С ногой у тебя что?

— Пустяки.

— Не о том я. Не в ногах главное, — в голове.