Евгений Кутузов – Вечные хлопоты. Книга первая (страница 22)

— Сколько я должна за него?

— Долги наши былью поросли, — сказала бабка Таисия назидательно и с явным недовольством. — Покуда живы, бога благодари, что сама я с чаем не выпила и кому другому не отдала. Вот и весь твой долг. Невестка-то пишет ли письма с фронта?

— Пишет, пишет! — обрадованно ответила Галина Ивановна. — Вчера как раз получили письмо.

— Видишь, жива! Сон-то вещий был, испугались во́роны и улетели. Так я и думала сразу... Еще не забудь, когда станешь настой пить, сказать: «Благословен Грядый во имя Господне!.. Отче наш! если не может чаша сия миновать меня, чтобы мне не пить ея, да будет воля Твоя». Это, сердешная, Христова молитва перед тем, как ему на Голгофу взойти за веру нашу православную. Нынче, гляжу я, и верующие все позабывали... Но и неверующие — господь им судья — супостата бьют, землю русскую очищают от скверны. — Она повернулась лицом в красный угол, где под иконами тлела, источая дурманящий запах, лампадка. — Господи, прости им неверие, отпусти грехи, сохрани жизни молодые!..

Перекрестилась и Галина Ивановна.

— Сама веруешь, — упрекнула бабка Таисия, — а дите некрещеным растет... Али муж не разрешает?

— Не разрешает.

— Партейный он, что ли?

— В партии.

— Тогда ладно, раз такое дело. У каждого, выходит, своя вера. Не осуждаю, нет. Ну, ступай, ступай.

Придя домой, Галина Ивановна записала молитву, какую велела читать бабка Таисия. Переврала малость, где ж все запомнить, не это главное, а то, что дочка все равно догадалась в чем дело.

— К врачам надо обратиться, — ругалась она на мать. — Я договорюсь в госпитале. Анализы возьмут, рентген сделают. А бабкино зелье на помойку вылью, так и знай! — грозилась Клава. — И отцу напишу.

— Не лезь! — осерчала Галина Ивановна. — Болеть еще будет — схожу к твоим докторам. А зельем не смей обзываться. Травы это, не зелье. Раньше люди все травами лечились.

— Зато и жили сколько?..

— Не зато, а потому что в нужде. Хлеба досыта не было у людей. А ты подумай-ка, хлеб, он тоже вроде трава!.. В травах, доченька, вреда нет, если ими знаючи пользоваться. Всякая животина себя травкой вылечивает.

Правда: стало Галине Ивановне заметно лучше. Боли совсем исчезли, точно и не было их в помине. Аппетит вернулся. Уставала, однако, по-прежнему быстро, но это могло быть и от переутомления. Работа работой, а ведь и по дому забот хватало, только поспевай разворачиваться.

Внучку пришлось отдать в ясли в круглосуточную группу, иначе не получалось: сама Галина Ивановна в две смены работала, а Клава сутками. С кем же оставишь Наташку, когда ночью никого нет?..

Жалко, конечно, было в чужие руки отдавать, в яслях не тот догляд за ребятишками, что дома, но слава богу, что устроить удалось: завком навстречу пошел.

Да все это ничего, терпимо, успокаивала себя Галина Ивановна. Другим-то, если оглянуться, куда хуже война досталась. А и нынче, когда приближается конец войне, тоже особенной легкости и сладости не ожидается, — у многих мужья на фронте погибли. Вдовья доля не сладкая, нет!.. Хотя бы вот Дуся Трофимова, которая с тридцатых годов работала у мужа машинисткой. С двумя ребятишками осталась, недавно похоронную получила. А радовалась, бывало, что ее мужик с первого дня на фронте и — живой. И когда в госпиталь раненый попал, тоже радовалась: не убитый же! Домой вернется... А он умер в госпитале, в неизвестном городе Шуя. Оттуда и сообщили. Но Дуся молодец, никто не видел, когда она плакала. И что скажешь ей в утешение?.. Нечего сказать. Судьба бабья — оплакивать мужей. И которые хорошие были при жизни, и которые плохие. В смерти все одинаковые. Дусин-то муж не золото был, где там!.. Пил сильно и, случалось, колотил ее под пьяную руку. Но отец был детям, теперь нет у них отца... И деда нет, и бабки. Ох‑х, жизнь, жизнь... Страдают люди, в суете живут, а конец-то всем один уготован — местечко малое на кладбище. Ладно, если в родную землю положат, а в чужую как лечь? Страшно...

Не обманывалась Галина Ивановна временным облегчением своей болезни. Чувствовала, должно быть, что это последняя ее весна. Утешалась тем, что с огородом управились. Правда, не весь вскопали. Рассудили с Клавдией, что и половины хватит. Отца нет, а им двоим много ли надо? К тому же вызов в Ленинград может прийти еще до сбора урожая.

Как на праздник, вышли в погожий весенний день сажать картошку. И Наташка тут же на свежем воздухе с ними. Весело было, работали с песнями, с шутками-прибаутками. Известное дело — бабы собрались, одна перед одной себя показывали, языки оттачивали. Все больше про мужиков трепались, и — странно — речи вели бесстыдные, о чем и шепотом-то, в темноте, язык не всегда сказать повернется, а поди ж ты, не было совестно слушать...

В особенности выделялась Катька Прохорова из сборочного цеха.

— А что, бабоньки, — говорила она, заливаясь смехом, — скажу я вам про себя!.. Чувствую, что снова девкой стала, ей-богу. Тут раненый один из выздоравливающих ко мне повадился с любовью, а мне и не охота уже мужика! Ну прямо как в девках когда ходила. Помню, замуж вышла, муж, бывало, ласкает меня, милует, а мне спать хочется и так скучно, так надоедливо! Вот, думала, дуры девки, что замуж спешат...

— После-то разохотилась или нет? — спросил кто-то из женщин.

— Спрашиваешь! — под общий хохот призналась Катька.

— Гладишь, и раненый раззодорит!

— Где там! Хилый он, с моим мужиком не сравняться...

— Постыдилась бы ты, — не сдержалась все-таки Галина Ивановна, беспокоясь, что Клавдия такие разговоры слушает. — Срамно ведь говоришь.

— Делать не срамно, а говорить срамно?.. От молчания, тетя Галя, с тоски умереть можно.

— А ну тебя! Язык-то у тебя острый, знаю. — И побежала за внучкой, которая уползла к самой воде.

Огороды раскинулись вдоль речки, на узкой полосе между лесом и водой. До войны намечалось здесь построить заводской дом отдыха и пионерский лагерь. Место тихое, сухое, песчаное. А на противоположном берегу, как бы прямо из воды, начиналась тайга. Стояла она солнечной рыжей стеной — сосны сплошняком — и тянулась без конца и края на тысячи километров во все стороны. На севере, но далеко-далеко, тайга переходит в тундру, и тундра уже до самого Ледовитого океана. Городов там больше нет, да и деревень поблизости тоже. Глухомань вечная, нетронутая. Лишь кое-где заброшенный скит повстречается либо изба старообрядца обомшелая...

Тайга быстро берет свое назад. Людям тяжело с нею тягаться, отвоевывать клочок земли под пашню. А ей просто — как пошла кустарником, не остановить, хотя бы и топором...

К вечеру, в тот день, когда посадили картошку, Галина Ивановна опять почувствовала боль в боку. Бутылку бы с теплой водой приложить, но не посмела: Клавдия была дома, не хотелось, чтобы она знала. Лежала, кусая от боли губы, и думала: «Хоть бы вызов отец скорее присылал...»

Но никому пока вызовы не приходили.

А до́ма, в котором Антиповы жили перед войной, не было.

Уже и развалины успели разобрать, и место, где стоял дом, было обнесено высоким свежим забором. «Должно, и люди погибли, — подумал Антипов, — раз ничего не осталось...»

Он постоял недолго, обошел вокруг забора и хотел уходить прочь — делать здесь нечего...

— Захар, ты?.. — тихо окликнул кто-то.

Он вздрогнул от неожиданности, повернулся на голос и не вдруг признал Григория Пантелеича Кострикова. Был тот жестоко худой, сгорбленный, похожий на древнего старика, придавленного годами, хотя не минуло ему шестидесяти.

Антипов обрадовался. Не просто знакомого встретил, а человека, на глазах которого начинал работать в кузнице, который немного помнил его отца, Михайлу Антипова.

— Григорий Пантелеич! — И кинулся к нему, протягивая руки. — Вот не ожидал!..

Они поздоровались, и Антипов ощутил в руке Кострикова вялость, немощь, и глаза его показались равнодушными, какими-то бесцветными и водянистыми.

— Живы, значит!

— Что мне, другие гибнут... — отозвался Костриков, точно осуждал себя. — Ты, слышал, на Урале был?

— Был.

— А здесь как же?

— Приехал вот.

— Ну да, ну да... Война к концу идет. И твои приехали? — спросил он, как спрашивают пассажиры у случайных попутчиков: «А это какая станция?»

— Сын погиб, Григорий Пантелеич, — ответил Антипов. — А жена с дочкой и с внучкой пока на Урале остались. Невестка воюет. — И подумал вдруг, что Костриков ведь не знает про женитьбу Михаила.

— Много горя, много... Ладно, пойду я. А ты живи, Захар, живи. Покуда человек не один, надо жить.

И он, согнувшись, словно боролся против сильного ветра, медленно побрел прочь.

— Постойте! — крикнул Антипов, догоняя его. Он вспомнил, что Костриковы тоже жили в этом доме, вместе переезжали когда-то, вещи друг другу помогали таскать.

— Ну, чего тебе?

— Вы... Вы где живете, Григорий Пантелеич?

— У сестры живу, у сестры.

— А ваши?.. — предчувствуя недоброе, спросил Антипов.

— Тут они, мои! — сказал Костриков сурово и показал на забор. — Где им быть, тут.

Тяжело, горько было на душе после этой нечаянной встречи, и Захар Михалыч все пытался вспомнить, какая же у Кострикова была семья. Жена, мать-старуха, изводившая его и жену разными мелочными придирками. А дети?.. Кажется, два взрослых сына. Два ли?.. Точно, два. Еще шутили, что одному из них, младшему, антиповская дочка в невесты подрастает. Оба работали на заводе. А вот был ли женат старший?.. Всех, что ли, и убило здесь?..