Евгений Кутузов – Вечные хлопоты. Книга первая (страница 18)
— Растет, что ей! — Тут и он не сдержал улыбки. Всегда приятно, когда про внучку спрашивают. — Не понимает, что на свете делается, все ей в радость.
— И слава богу, что не понимает, успеется. К сожалению, страданий и горя людям еще надолго хватит...
— Как это? — Антипов выжидающе и с некоторой растерянностью смотрел на Шеретнева.
— Пока человечество научится своей судьбой распоряжаться, много воды утечет. Мы с вами можем надеяться на лучшее, Захар Михайлович, а готовыми должны быть ко всему. Такая вот диалектика получается. — Он переложил на столе какие-то бумаги, чуть сдвинул в сторону графин с водой. — Давайте ближе к делу.
— Я слушаю вас.
— Что бы вы ответили — только подумайте, не спешите с ответом, — если бы вам сейчас предложили поехать в Ленинград?..
Чего угодно ожидал Антипов от этого разговора, но такой поворот был совершенно неожиданным. Эка, в Ленинград! Что же здесь раздумывать долго?.. Хоть сегодня...
— Готов прямо от вас на поезд, — сказал он. И добавил: — Даже пешком согласен.
— Прямо от меня не надо. Пешком тоже. Имеется в виду скорое будущее.
— Когда угодно. — И, спохватившись, решился спросить: — А зачем нужно ехать?
— Работать, завод восстанавливать.
— Война же еще не кончилась...
— Война войной, а пора и о будущем подумать, о завтрашнем дне. Не век же воевать будем.
— Это верно, навоевались, — согласился Антипов, поругивая себя за оплошность. Ну надо было спросить такую глупость: зачем! Ясное же дело, не отдыхать.
— Правительство и Центральный Комитет партии приняли решение о восстановлении промышленных предприятий, пострадавших во время войны и... оккупации. В числе первых назван и ваш завод. — Парторг вышел из-за стола, сел рядом с Антиповым. — Скажу больше, Захар Михайлович: вашему заводу уделено особое внимание. Значение его для последующего восстановления и развития всей нашей промышленности очень велико. И заслуги, разумеется, тоже.
— Значит, все эвакуированные по домам? — И подумал, что, выходит, не зря женщины радовались скорому возвращению домой, в Ленинград.
— Нет, — сказал Шерстнев. — Сейчас от нас поедут несколько человек. Хочу предупредить вас: не стоит об этом говорить. Вы понимаете?..
— Как не понять.
— Учтите, вам никто не приказывает. Дело добровольное. Там ведь пока трудно.
— Что значит никто не приказывает?! — недовольно высказался Антипов. — Раз надо, это и есть для меня приказ.
— Семья, Захар Михайлович, с вами не поедет, останется здесь. На какое-то время. Поэтому и вы вправе не ехать. Подумайте.
— Получается, что вы позвали меня, чтобы предложить подумать? — Он встал, одернул ватник. — Я член партии большевиков, товарищ парторг! Слово партии для меня закон, даже больше, чем приказ.
— Другого ответа я и не ждал. — Шерстнев тоже встал. — Собирайтесь в дорогу. А о семье не беспокойтесь, мы позаботимся о них.
— Есть собираться!
— В добрый путь, как говорится.
Выходя из кабинета, Антипов столкнулся с Веремеевым и подумал, что, всего вероятнее, его вызвали за тем же. Но говорить ничего не стал. Не велено, значит, так нужно.
Радостно было сознавать, что вот он скоро поедет в Ленинград, домой, однако и нелегкие мысли одолевали его, потому что оставлял семью. Понимал, что жене трудно будет без него с внучкой на руках. К тому же и здоровье ее вызывало опасения. Что-то ослабела она за последнее время, похудала сильно. А к врачам не загонишь, покуда не свалится с ног. Отмахивается. Дескать, что твои врачи, отец, понимают!.. Но и то правда — откуда здоровью взяться...
Галина Ивановна, узнав о предстоящем отъезде мужа, схватилась за голову. Антипов, как мог, как умел, успокаивал ее.
— Не одни же, мать, остаетесь, люди вокруг! И не у всех, сама знаешь, мужики в доме. В бараке-то, посмотри, я да Веремеев. И он со мной вместе уезжает. Война, мать, а меня партия командирует, доверие оказывают. Обоснуюсь дома — сразу и вас позову. — На этот счет у него не было уверенности. — Потерпите маленько.
— Маленько ли, отец?.. — поднимая заплаканные глаза, с сомнением сказала Галина Ивановна.
— Раз парторг обещал, так тому и быть.
— Потерпим, куда же деваться, — вздыхая тяжело, проговорила она.
— Внучку, мать, береги. Что надо — продавай, не жалей. Наживем.
— Продавать-то, отец, нечего.
— Я буду присылать деньги.
— Ладно тебе, проживем. Хуже было.
— Ты у меня молодец, мать! — сказал Антипов, обнимая жену. — За Клавдией тоже присматривай. Как бы глупостей каких не наделала. Замечаю, любовь у нее вроде появилась.
— И ты заметил? — удивилась Галина Ивановна обрадованно.
— Невидаль какая! И слепой заметит.
— Восемнадцать скоро девке, взрослая уже.
— Про то и я толкую.
— Ты когда едешь-то?..
— Не знаю, мать...
Весна взялась дружная, спорая, с отъездом что-то затягивалось, и Антипов надеялся втайне, что, может, успеет вскопать своим огород и посадить картошку. По утрам спешил взглянуть — не пора ли? И ведь знал, что рано: какой огород, когда по ложбинам и там, куда не доставало солнце, еще лежал плотный снег.
Так и не успел. Двадцать третьего марта опять вызвали в партком и объявили, что на послезавтра назначен отъезд.
Соседям и вообще знакомым было сказано, что едут они с Веремеевым в командировку, обмениваться опытом работы. И это, в сущности, была правда: им действительно выписали командировочные предписания, в которых написали, что они следуют в Ленинград «на основании Постановления Совета Народных Комиссаров...»
А провожать себя на вокзал Антипов не позволил ни жене, ни дочери.
— Нечего, — сказал, как отрубил.
Не любил он провожаний и поцелуев возле вагонов, на виду у чужих людей, так что распрощались дома, и ни ему, ни Галине Ивановне не могла прийти в голову мысль о том, что видятся они последний раз в жизни...
Посидели перед дорогой по русскому обычаю, помолчали. Антипов взял на руки внучку. Вглядываясь внимательно, с пристрастием в ее лицо, он с приятной радостью узнавал себя и сына, узнавал родовое антиповское. Чего уж там можно было узнать, один только бог ведает. Но ему очень хотелось, и он узнавал.
В дорогу Антипов надел единственный свой костюм, купленный года за два до войны, с орденами и медалью: к двадцатипятилетию Октябрьской революции и за успешное выполнение заказов фронта, как было сказано в Указе, его наградили еще орденом Красной Звезды. Внучка восторженно рассматривала дедовы награды и повторяла:
— Дай! Дай!
— Ишь, требует! — умилился Захар Михалыч. А внучке сказал строго: — Нельзя. Это правительственные награды.
Наташка недоверчиво — слово-то незнакомое и трудное — посмотрела на него и сползла с его коленей. Обиделась.
— Стало быть, пора. — Антипов поднялся, оглядел комнату, прощаясь с этими стенами, где прожито почти два с половиной года, вскинул на плечо самодельный рюкзак, взял чемодан.
— Может, провожу? — неуверенно попросила Галина Ивановна, зная, что просит напрасно.
— Набила мешок! — сказал Антипов, точно не слышал ее вопроса.
И с этим вышел.
Ехали почему-то через Казань и Москву, хотя короче было бы через Пермь и Киров, и добирались, что называется, на перекладных, кто как умел. В Свердловске, при пересадке на московский поезд, вагоны штурмовали густо и дико, даже не верилось, что можно пробиться сквозь эту тысячную толпу желающих охать. Однако Антипову удалось-таки протиснуться к подножке, и он ухватился за поручень, подумав, что теперь-то все, теперь он в вагоне. Тут он увидел под ногами вареную картошку, по которой, скользя и чертыхаясь, топтались люди. Сзади нажимали, давили со страшной силой; рядом кричала женщина — звала какого-то Сашу. А когда Антипова втиснули в тамбур, где было довольно просторно — толпа застревала в дверях, — чемодана при нем не оказалось и за плечами он почувствовал странную легкость, хотя мешок, собранный женой, был тяжеленный.
Тогда он и понял, что картошка, которую месили ногами у вагона, была его.
Мешок разрезали от завязки до самого низа. Только в уголке завалялся помятый пирожок с гороховой мукой и несколько картошек. «Вот чертовы мазурики!» — как-то беззлобно подумал Антипов. Хорошо еще, что ордена и медаль прицепил и что документы и деньги из кармана не вырезали. А нечего было, говорил он себе, и рот разевать, не ребенок. Вот только никак не взять в толк: каким образом из рук чемодан увели?.. Не было, правда, в нем ничего особенно ценного, а все же белье сменное, две рубахи, две пары носков, бритва опасная — ее жалко...
Попутчиков его, ленинградцев, разбросало по разным вагонам: кому куда посчастливилось попасть. С ним вместе ехал только инженер Грищенко. Они не были прежде знакомы, Грищенко работал в заводоуправлении, а здесь, в вагоне, он и вовсе отделился. Может быть, испугался, как бы Антипов не обратился за помощью?.. Да разве он позволил бы себе! Никогда. И было ему тоскливо и больно смотреть на инженера, потому что скупому не позавидуешь. Скупого разве что пожалеть можно.
За деньги, какие Антипов имел при себе, вряд ли что-нибудь купишь — цены бешеные, и он подумал, не обменять ли на еду часы. Старинные, фирмы «Павел Буре». Все, что сохранилось после отца. Нет, решил, нельзя. Да и лучше всего до Москвы из вагона не высовываться, еще останешься.
Устроился он на узкой багажной полке. Тесновато, конечно, не раскинешься, и свалиться можно при сильном толчке, но есть где распрямиться, протянуть ноги.