Евгений Кутузов – Вечные хлопоты. Книга первая (страница 12)

Обо всем догадался он и не стал будить женщин. Кое-как перепеленал внучку, вынес на улицу. Там устроился на лавочке возле крыльца. Его обступили соседи: не бывало, чтобы сам — сам! — Антипов с ребенком гулять вышел. Не случилось ли уж чего-нибудь?

— Головкой-то, Захар Михалыч, на левую руку надо положить, — посоветовала соседка.

Он попробовал, не получилось.

— Неудобно так, — сказал виновато.

И засмущался своему неумению.

— Где там, мужик и есть мужик.

Женщины заулыбались, чувствуя свое превосходство, и полезли заглядывать под одеяльце. Галина Ивановна не очень-то разрешает это, бережет внучку от дурного глаза.

— Какая хорошенькая!

— Ну прямо куколка!.. — хвалили женщины.

Может, кто-то при этом и покривил душой, польстил Антипову, а скорее — нет, потому что внучка его была первым ребенком, родившимся в поселке за время войны. Первым и пока единственным. Ей предстояло жить в будущем, а значит, наступит оно — мирное, счастливое будущее. Не для того же рождаются дети, чтобы жить в страданиях и горе.

Антипов около часа пробыл на улице, покуда внучка не расплакалась.

Жена с невесткой, когда он вернулся в комнату, накрывали стол к обеду. Обе молчали, как будто ничего не случилось, и это было ни на что не похоже, их согласное молчание, а потому злило Захара Михалыча.

— Кормить пора, — строго сказал он, осторожно опуская внучку на кровать. — Хнычет.

— Рановато еще, — откликнулась Татьяна, но взяла дочку и достала грудь.

— Клавдия где? — отворачиваясь, спросил Антипов. Так просто спросил. Не играть же и ему вместе с женщинами в молчанку.

— На работе, где же ей быть, — ответила жена. — С дежурства не приходила.

— Дежурит до семи, а теперь почти девять!

— Мало ли что, — пряча заплаканное лицо, сказала Галина Ивановна. — Не сама себе хозяйка.

— Я смотрю, вы все тут хозяева... — В нем кипело раздражение, и он искал повода, чтобы выплеснуть его.

— Не надо громко, — спокойно сказала Татьяна. — Клава после дежурства собиралась пойти в кино. Новую картину привезли в клуб.

— Нашли время по кино шляться! Может, в театр захотите или в цирк?!

Он никак не мог взять себя в руки, успокоиться, хотя и понимал, что шумит напрасно.

— Пусть сходит, — сказала жена. Поддержка Татьяны прибавила ей смелости. — Молодая, что ей наши заботы, отец. Вся жизнь впереди, хватит и на ее долю забот...

— Ладно рассуждать, обедать давайте. — Он присел к столу, чувствуя, что успокаивается.

— Сейчас принесу, — поднялась Татьяна, укладывая дочку. Та лежала спокойно и все смотрела в потолок, только губами причмокивала.

— Я сама! — вскинулась Галина Ивановна испуганно. Боязно ей было оставаться наедине с мужем.

Но Татьяна уже вышла, и тогда Антипов, сурово посмотрев на жену, высказался:

— Что, тесно языку, за зубами не помещается?! Прикусила бы лучше, чем болтать!

Однако в голосе его, угадала Галина Ивановна, не слышалось гнева или озлобленности. Пронесло, значит,

— Да разве ж это я, отец! Я ничего, она сама догадалась. Давно, говорит, догадалась, а тоже молчала.

— Как это сама догадалась? — не поверил он.

— Кто ее знает! Сердцем.

— Ты мне брось про сердце талдычить.

— Уходить собралась, если не скажу правду. Напугалась я, отец, до смерти. Дома-то никого, а она, сам ведь знаешь, девка с характером. Что задумает...

— И шла бы себе, — сказал Антипов. Но неуверенно сказал, сомневаясь. — Далеко не уйдет.

— Пожалеть ее надо...

— Всех надо.

— Любит она Мишу. Ох как любит, отец!

— Ты, называется, пожалела. — Он покачал головой, усмехнулся. — На жалости нынче далеко не уедешь, мать. Такие дела... Мы жалели, скрывали, а она, говоришь, все равно догадывалась. Выходит, бесполезная была наша с тобой жалость. Постой, постой, она же письма Михаилу пишет!..

— Не отправляет, в коробку все складывает, — всхлипнула Галина Ивановна.

— Не отправляет?.. Значит, правда, что догадывалась. Ты ладно, мать, не пускай слезы. Сильно плакала?

— Ой сильно!

— Вместе небось?

— Вместе...

— Ну же, мать!

— Я сейчас, сейчас... Не буду больше...

Тут внучка захныкала опять. Антипов подсел к ней, стал забавлять неумело. Никогда и со своими детьми не нянчился. И сына, и дочку мать одна выхаживала.

— Ладушки, ладушки, где были — у бабушки... — напевал он, пугая внучку громким голосом.

— Не понимает же она, — сказала Галина Ивановна. — Дай-ка я ее перепеленаю. Обмочилась, должно.

Вернулась Татьяна, принесла кастрюлю с супом. По коридору, мягко топая босыми пятками, промчались мальчишки. Им что, им свои дела справлять надо. В дверь, не постучавшись, заглянула соседка, которая учила Антипова, как правильно держать ребенка.

— Хозяйки, — сказала, пытливо оглядывая комнату, — щепотки соли не найдется?

— Дай, дочка, — велела Галина Ивановна, пеленая внучку.

Соседка поблагодарила и закрыла дверь.

— Ну ладно, — сказал Антипов и тяжело поднялся. Хоть и кончался выходной, а усталость не проходила. Он достал припрятанную бутылку водки, оставленную Михаилом, водрузил ее на стол. — Отплакали, бабы. Больше чтобы ни-ни!..

Снова распахнулась дверь, влетела красная от возбуждения и веселья Клава.

— Ой! — воскликнула она. — У нас сегодня праздник?

— Праздник, — сказала Татьяна. — Наши остановили немцев на Кавказе. Разве не слышала?

— К столу давай! — приказал Захар Михалыч, разливая водку. — Жить будем. — Он посмотрел на внучку. — Вот в ней наша жизнь, за нее и выпьем.

ГЛАВА V

Сломалась Татьяна, не выдержала.

И прежде не была она особенно здоровой и крепкой, а теперь и вовсе сделалась похожей на тень. Худущая, звонкая, хоть смотрись сквозь нее. Двигается, ходит, вроде и делает что-то, но будто и нет ее, а работа, какой занимается, как бы сама собою происходит — Татьяна же только возле присутствует. Или сядет на кровать, возьмет дочку на руки — страшно даже, не уронила бы, всякий раз думает Галина Ивановна, — покачивает и, глядя куда-то в пространство, за окно, где золотистыми звонкими струнами к небу вытянулись сосны, поет, растягивая слова, всегда одну и ту же песню: «Спи, моя радость, усни. В доме погасли огни, рыбки уснули в пруду, птички затихли в саду...»

Не мудрено, что, как и предполагала Галина Ивановна, пропало у Татьяны молоко. Откуда ему и быть, молоку, если не ест почти ничего. Поковыряется вилкой или хлебнет ложку-другую супу и отодвинет тарелку.

— Не хочется, — скажет равнодушно.

Больно и страшно смотреть на нее. И сказать нельзя, — обидчивая стала, не знаешь, с какой стороны подойти. На работе тоже: раньше была внимательная с ранеными, обходительная. Любили ее все за нежность и доброту к людям, и вдруг точно подменили человека — слова ласкового, теплого, которое лучше иного лекарства, не молвит. Молча, нахмурившись делает свое дело. Долг исполняет, не больше...

Через Клаву главный врач госпиталя пригласил к себе Антипова.