Евгений Кравцов – Дело№666 (страница 3)

И все это время Бекман чувствовал его. Тень. Она витала над городом, незримая, но осязаемая. Он ловил себя на том, что всматривается в лица прохожих в метро, отмечает походку, взгляд. Искал того, кто заваливает стопу наружу. Искал взгляд, полный той же немой ярости, что проступала в характере ран Иржи. Он знал – убийца не исчез. Он затаился. Переваривал. Учился.

И он оказался прав.

Звонок разорвал предрассветную тишину его квартиры, как нож – тишину ночи на Вышеграде. Бекман, дремавший в кресле с раскрытым делом Вон Драка на коленях, вздрогнул. Цифры на часах – 4:17. Звонил прямой номер его рабочего телефона. Звонили только по одному поводу.

– Бекман, – его голос прозвучал хрипло от недосыпа.

– Джон, – в трубке прозвучал знакомый, всегда чуть взвинченный голос Петра Гавела, но теперь в нем слышалась настоящая паника. – Снова. Похоже… очень похоже.

Адреналин, холодный и острый, влился в жилы Бекмана. Он уже был на ногах.

– Где?

– Старый Город. Улочка за Каролинумом. Мастерская художника. Жертва – девушка. Катержина Новакова. Джон… там… там что-то не так. Не просто убийство.

Адрес врезался в память. Бекман мчался по спящему городу, мигалка резала темноту, отражаясь в мокром асфальте и запотевших витринах. В голове стучало: «Похоже. Очень похоже». Первая ласточка не была случайностью.

Мастерская располагалась на втором этаже старого дома с облупившейся штукатуркой. Лестница пахла краской, скипидаром и чем-то еще… сладковато-приторным. Запах крови. У двери стоял бледный Гавел и еще один полицейский, явно подавленный.

– Никого не пускали, инспектор, – доложил Гавел. – Только криминалистов. Сэм уже внутри.

Бекман кивнул и переступил порог. Запах ударил сильнее – кровь, масляные краски, и… что-то химическое? Растворитель? Мастерская была просторной, хаотично заставленной мольбертами с начатыми и законченными картинами, стеллажами с баночками, тюбиками, кистями. Посреди этого творческого хаоса, на свободном пространстве перед большим окном, затянутым пыльной тканью, лежало тело.

Катержина Новакова. Молодая, хрупкая. Темные волосы раскинулись веером вокруг бледного лица с широко открытыми, застывшими в немом ужасе глазами. Она была одета в просторную, запачканную краской блузу и джинсы. И вокруг нее… царил порядок. Странный, леденящий душу порядок.

Тело было уложено на спину, руки аккуратно сложены на груди. Ноги вытянуты. Как будто ее приготовили к погребению. Но самое жуткое было не это. Рядом с ее головой, прямо на полу, сидела старая, потрепанная фарфоровая кукла. У куклы было оторвана голова. Она лежала в нескольких сантиметрах от туловища, стеклянные глаза куклы смотрели в потолок. А на шее Катержины… Бекман подошел ближе, сердце бешено колотилось. Да. Там был порез. Чистый, ровный. Длиннее, чем у Вондрка – сантиметров шесть. И расположен он был не горизонтально, а под небольшим углом, от кадыка к ключице. Как знак слэша. «/».

– Джон.

Бекман обернулся. Сэм Бенгтссон стоял в углу, затененный огромным мольбертом с абстрактной картиной в мрачных тонах. Он был в своем привычном белом халате, но поверх него – плотная ветровка. В руках – мощный фонарь, луч которого он направлял на пол возле тела.

– Смотри, – Сэм указал лучом на участок деревянного пола рядом с уложенным телом. Пол был покрыт слоем пыли и мелкой стружки. И там, в этом слое, был отпечаток. Четкий отпечаток подошвы. Размер 43-44. Широкая колодка. Рисунок протектора… и явный, отчетливый износ по внешнему краю правой ноги. Тот же след. Тот же человек.

– Он… – Бекман сглотнул ком в горле. – Он уложил ее. Поставил эту… куклу. И сделал метку.

– Да, – подтвердил Сэм. Его голос был ровным, но в глазах, поймавших луч фонаря, горел холодный, аналитический огонь. – Эволюция. От хаотичной ярости к контролю. К демонстрации. Метка – не случайность. Это часть сценария. Как и кукла. Послание.

– Какое послание? – прошептал Бекман, глядя на оторванную голову куклы. «Сломанная невинность?» «Смерть красоты?» Или что-то более личное, связанное с самой Катержиной?

– Пока неизвестно, – ответил Сэм. – Но он выбрал место. Художественную мастерскую. Символично. Он творит. Не просто убивает. Он создает… картины смерти. И подписывает их.

Бекман отвернулся от тела, чувствуя, как его тошнит. Не от крови – от осознания. Сэм был прав тогда, в морге. Он попробовал с Иржи. И ему понравилось. Теперь он оттачивал мастерство. Искал свой стиль. И нашел его здесь, среди красок и холстов, на теле молодой художницы.

Утро застало Бекмана не в морге, а в кабинете Томаса Шмитца. И он был не один. Рядом с Шмитцем, в идеально сидящем темно-синем костюме, с безупречной укладкой каштановых волос и взглядом холодных, оценивающих глаз, сидела женщина. **Синтия Рус.** Молодой, но уже известный своей беспощадной эффективностью прокурор.

– Джон, это Синтия Рус, – представил Шмитц. Его лицо было напряжено, под глазами – синяки недосыпа. Новость о втором убийстве, да еще таком… театральном, уже разнеслась как пожар. – Она назначена курировать это дело со стороны прокуратуры. Синтия, инспектор Бекман. Он ведет расследование с первого… инцидента.

Синтия встала, ее движение было плавным, как у хищной кошки. Она подала Бекману руку. Рукопожатие было крепким, сухим, без лишней теплоты.

– Инспектор. Я ознакомилась с материалами по делу Иржи Вондрака. И с предварительными данными по делу Катержины Новаковой. – Ее голос был четким, поставленным, без тени сомнения. – Ситуация критическая. У нас серийный убийца. Город будет в панике к полудню.

– Я это понимаю, фрау прокурор, – ответил Бекман, опускаясь в кресло напротив. Он чувствовал ее взгляд – сканирующий, оценивающий его усталый вид, помятый пиджак, тень щетины на лице. Он не соответствовал ее представлению об эффективном следователе.

– Понимаете? – Синтия слегка наклонила голову. – Тогда объясните, почему за год по делу Вондрка нет значительного прогресса? Почему связь между двумя убийствами установлена только сейчас, *после* второй жертвы? Почему не было публичного предупреждения после первой метки, если ваша интуиция, как я понимаю, говорила вам о риске?

Вопросы сыпались как удары кинжалом. Точно в цель.

– Дело Вондрка не давало однозначных указаний на серийность, – начал защищаться Бекман, чувствуя, как закипает гнев. – Зацепки были тупиковые. Публичное предупреждение без доказательств серийности вызвало бы панику и…

– А теперь паника будет в десять раз сильнее! – перебила Синтия. Ее глаза сверкнули. – И на нас обоих! На прокуратуру и на полицию! Мы выглядим беспомощными. Этого допустить нельзя. – Она повернулась к Шмитцу. – Томас, нам нужен оперативный штаб. Ежедневные брифинги. Максимальная координация. И – публичная стратегия. Мы должны показать городу, что контролируем ситуацию.

– Джон как раз… – начал Шмитц.

– Инспектор Бекман остается ведущим следователем, – четко сказала Синтия, снова глядя на Джона. – Но расследование должно идти по новым рельсам. Быстрее. Жестче. Я буду требовать отчеты каждый вечер. Каждую зацепку – в разработку немедленно. Никаких долгих, тихих размышлений. Мы в осаде. Понимаете?

Бекман смотрел на нее. Молодая, амбициозная, уверенная в своей правоте и методах. Она видела в убийце угрозу своему карьерному росту, вызов, который нужно сокрушить силой воли и административного ресурса. Она не чувствовала тени. Она не видела лица Катержины Новаковой в предрассветном сумраке мастерской, не слышала звенящей тишины вокруг сломанной куклы. Она видела цифры, отчеты, заголовки газет.

– Понимаю, фрау прокурор, – сказал он глухо. – Но гнать лошадей – не значит найти правильную дорогу. Этот… он хитер. Он оставляет следы, но они ведут в никуда. Он играет.

– Тогда мы должны играть лучше! – парировала Синтия. – И быстрее. Следственный комитет собирается через час. Я жду вас с полным пакетом данных по обоим делам. И с планом действий. Конкретным планом. – Она встала, давая понять, что разговор окончен. – У нас нет времени на интуицию, инспектор. У нас есть маньяк, который только что подписался второй раз. И город, который ждет ответов. Ответов, которых у нас пока нет.

Она вышла из кабинета, оставив за собой шлейф дорогих духов и ощущение ледяного душа. Шмитц тяжело вздохнул, потирая виски.

– Она… энергичная, Джон. И права. Город сойдет с ума к обеду. «Пражский Дозор» уже звонил. Йепсен рвется в бой.

Бекман молчал. Он смотрел в окно, на серое небо над Прагой. Где-то там, в этом каменном лабиринте, ходил человек, который за год превратился из тени в режиссера смерти. Он уложил Катержину, как куклу. Поставил рядом сломанную игрушку. Провел ножом по ее горлу с хирургической точностью. И оставил свой след. Свой автограф.

Он вспомнил слова Сэма: «Он творит. Он создает картины смерти. И подписывает их».

И теперь этот «художник» знал, что его «работу» увидели. Что за ней началась охота. Охота, которой теперь рулила Синтия Рус с ее «новыми рельсами» и ежевечерними отчетами.

Бекман встал. Его спина болела от усталости и напряжения.

– Собирай комитет, Томас, – сказал он хрипло. – Я принесу то, что есть. И план. – Он двинулся к двери, потом остановился. – И скажи Йепсен… Скажи, что никаких комментариев. Пока.

Но он знал – это бесполезно. Тень убийцы вышла на свет. И теперь она будет расти не только от его ножей, но и от кричащих заголовков, спекуляций и страха, который, как чума, начнет расползаться по улицам Праги. Дело Вондрака было закрыто как «нераскрытое». Теперь у них было Дело Новаковой. И Бекман знал, что это только второй акт. И что у этого маньяка уже есть название, которое скоро узнает весь город. Название, рожденное в кошмаре и подпитанное страхом: «Пражский Палач». А цифра «666» пока оставалась скрытой в тени, лишь намеком промелькнул в сломанной кукле и странном порезе на шее. Но она ждала своего часа.