Евгений Красницкий – Женское оружие (страница 75)

— Эт как водится. Только дела никуда не убегут, они у нас каждый день, а ты к нам первый раз приехала.

Татьяна опять чуть не разревелась на пустом месте, теперь уже от радости и умиления: много ли матери надо…

— Артюха! Ну скоро ты там?! — Звонкий голос незнакомого отрока, выскочившего из-за угла, все разрушил. Хоть и понимала она, что негоже Артемия удерживать, отпустить надо, но невольно вцепилась в рукав приемного сына. А он, к ее радости, не торопился, как братья, не оглядывался — отмахнулся от парня, заглядывая Татьяне в лицо.

— Иди, Максим, догоню я… Что случилось, матушка? — заботливо спросил он. — Ты, никак, плакала?

— Да нет, хорошо все… в глаз соринка попала… — слабо улыбнулась Татьяна, сама понимая, как неправдоподобно выглядит ее объяснение, но ничего более подходящего на ум не шло.

— Если ты из-за вчерашних дур, так и не думай! — покачал головой отрок. — Они твоего мизинца не стоят! Ты, главное, не забывай — у тебя теперь не двое сыновей. Четверо нас. Ужо этим вертихвосткам твои горести отольются, будь покойна… — Артемий недобро прищурился. — Разберемся с ними, дай только срок.

— Бог с тобой, и не думай! — не на шутку испугалась Татьяна. — Вам в эти дела лезть не надобно… — Но у самой от такой готовности ее защищать приятно потеплело на сердце. Дождалась! Хоть на старости лет будет, к кому голову преклонить, коли мужу не нужна.

— Урядник Артемий! — Над самым ухом рявкнул теперь уже мужской командный голос. — Ты почему здесь?

Татьяна с неудовольствием узнала Алексея и поежилась. Хорош, конечно, не зря бабы по нему сохнут, Анька вон вовсе голову потеряла на старости лет, зато сама Татьяна его на дух не переносила и побаивалась. Да и он на нее смотрел, словно на пустое место, даже и не уверена была — помнит ли, как звать, и узнает ли в лицо, если где на улице встретит. Как Фрол после того случая… Вот и сейчас принесла его нелегкая! Артюша сразу вскинулся, в струнку вытянулся:

— Виноват, господин старший наставник!

Правду сказать, когда Алексей разглядел, с кем это отрок лясы точит, то смягчился взглядом, кивнул Татьяне, здороваясь, и заметил подчиненному:

— Не задерживайся. Договорите — и чтоб тут же на месте был!

После такой встречи какие уж разговоры! Глянул приемный сын на Татьяну в последний раз и помчался — видно, крут с ними Алексей, она уж испугалась, что и на нее рявкнет, как батюшка Корней — тот бы случая не упустил. Всю радость от Артюшиной душевной ласки ей этот окрик испортил, опять злые мысли одолели.

Так и пошла она потихоньку в горенку — не хотела подступающие слезы всей крепости показывать, лучше уж одной выплакаться. Да только к пущей досаде на самом пороге девичьей избы столкнулась с оживленно переговаривающимися довольными бабами, которые как раз из посада вернулись. Татьяна-то в глубине души надеялась, что свои ратнинские бабы ее раздражение и досаду на здешние порядки поддержат, посочувствовала им, что ломают привычный уклад, переезжают в эту суету, порадовавшись заодно, что ей-то самой такое не грозит, а они вон какие довольные — будто в этой постылой крепости им медом намазано. Даже Ульяна, которая всю дорогу охала и переживала, теперь сияет, словно начищенное блюдо.

Старшая сестра мигом заметила, что Татьяна вот-вот расплачется, загородила ее от остальных, особенно от Верки, которую хлебом не корми — дай прицепиться… хуже овода зудит, разве что не жалит.

— А я ведь и не видела, ладно ли тебя тут устроили, — перебивая говорившую что-то Ульяну, Вея решительно, совсем как в детстве, взяла младшую сестру за руку и почти потащила внутрь, а та, точно так же, как и много лет назад, послушно пошла за ней.

— Вот, возьми и оботрись. — Вея намочила рушник водой из стоявшего тут же кувшина, протянула Татьяне. — Что случилось-то?

— Да ничего вроде… Просто… лихо как-то, все не так, как дома. Зря я сюда поехала, никому до меня дела нет — сыновья и то отговорились, дескать, заняты.

— Ну это маета наша бабья, при беременности дело обычное, поплачь — полегчает, — усмехнулась старшая сестра. — А что заняты, так оно и понятно — завтра в поход уходят, до бабьих ли прихотей им. Ты же вроде жена смысленная, должна такие вещи понимать.

— Да я и понимаю, только все равно лихо. Крепость эта… — Татьяна замялась, но слова уже вырвались сами собой: — Ненавижу! Она у меня детей отнимает, не мои они тут! — Опять подступили слезы, а вместе с ними полились жалобы, и Татьяна, захлебываясь, задыхаясь, комкая слова и перескакивая с одного на другое, наконец-то выплеснула давно копившуюся боль. Все вспомнилось: и то, что родня ее разорением родной веси попрекает и не чтит как хозяйку дома, и то, что Анна собралась сама, забрала девчонок и уехала в крепость эту проклятущую, век бы про нее не знать, а за холопами и родней теперь ей, Татьяне, присматривать, а тут самая страда, дел невпроворот, а ее чуть что — мутить начинает. А теперь тем более не до того: Настена лежать заставляет, говорит, иначе не доносить ребеночка, а ей от этих слов хоть в петлю лезь. Лавр опять на выселках пропадает, обрюхатил, пару седмиц вокруг вьюном покрутился да и был таков, хоть бы на людях вежество соблюдал, а то вон и сына чуть в грех не ввел, тот с кулаками на него попереть готов — где ж это видано?

Всех помянула, да не по одному разу: и батюшку-свекра, который младшую сноху на словах готов на руках носить, лишь бы родила здоровенького, а как до дела доходит, так из горницы выгоняет. И Анька, неблагодарная, хоть бы словечко Корнею сказала, заступилась; забыла уже, как Лавр после смерти брата один на две семьи разрывался, а то бы совсем по миру пошли… И снохи со вчерашнего как с цепи сорвались — зудят и зудят: узнай, сколько воевода этому немому уроду отдать хочет, а то наши дети зимой голодать будут… вы нас с насиженного места согнали, сюда приволокли, теперь вам за нас и отвечать, а она-то тут при чем? Слезы уже иссякли, голос охрип, а Татьяна все говорила и говорила, никак остановиться не могла. В конце концов Вея решительно сунула ей в руку ковш с водой: «Пей!» — А когда та, стуча зубами о край посуды, продолжила свои жалобы, резко оборвала сестру:

— Что ты других виноватишь, на себя оглянись! — Не заметить досаду в голосе Веи было невозможно. — Какой ты в детстве была, такой и осталась, — не зря покойная матушка говорила, что у тебя на голове горох молотить можно — только слезы будешь лить да утираться! И в кого ты такая? Ты чего от Дарены ожидала? Любви и почитания? А что ее сестра младшая — Гостена, подружка твоя закадычная, со своей семьей теперь на выселках в холопках у Луки, ты знаешь? А что другой твоей подружки, Клены, сестра меньшая руки на себя наложить пыталась, когда ее Бурей себе присмотрел, — знаешь? Видела ее? Ты погляди, погляди при случае. Черная ходит, а в глазах смерть стоит. И сама Клена с детьми у Фаддея Чумы в холопках, ну так это еще ничего, по сравнению с Буреем. Вот Анна про то знает…

— Да что вы все мне Анну в глаза тычете! — возмутилась опешившая было Татьяна. — И так муж со свекром что ни день попрекают, теперь ты еще взялась! Ну чем она вам так глянется? Легко ей боярыней быть — у нее моих бед нету!

— Да что ты говоришь? — делано изумилась Вея. — А на что ей твои-то горести сдались? У нее что, своих не хватает?

— И ты туда же, а еще сестра называется. Да какие там у нее беды-то? Трое старших уже выросли, младшие подрастают; что в Ратном, что здесь ей все в рот смотрят. Даже мои сыновья про нее с почтением… Да еще и мужа себе такого на старости лет отхватила, совсем стыд потеряла, ровно девка красуется!

— Э-э, сестренка, никак ты ей завидовать вздумала? И вдовству ее тоже?

— Да что ты такое говоришь, Вея? Как можно? — перекрестилась Татьяна. — Грех это!

— Вот и вспоминай почаще, что она мужа схоронила. Сыновья твои к ней с почтением относятся? Так, знамо, есть за что. Что ты там еще ей в упрек ставишь? Детей пятеро, а у тебя только двое? В том ее вины нету… Что деток своих ты доносить не могла? Так и ей это знакомо…

— А ты-то откуда знаешь? Давнее же дело…

— Так я, Заглядушка, слушать умею… Бабы у колодца много чего порассказать могут, если слушать с умом.

— Ага, слушай-слушай, Варвара тебе наговорит, — не хотела уступать сестре Татьяна.

— Я же говорю — с умом слушать надо, с разбором. В Ратном-то, поди, не одна Варвара у колодца языком чешет, да и у лавки много чего любопытного услышать можно. Так что бросай ты о глупостях всяких… Ишь завидовать Анне вздумала! Ты лучше вспомни, как она вдовой осталась, с пятью детьми на руках, с Мишкой умирающим да свекром-калекой.

— Так за свекром и я не меньше ее ходила… — пыталась возразить младшая сестра, но Вею уже было не остановить.

— Да, днем. Но лежал-то он у Анны в избе, ночами к нему она вставала. Да какой «вставала» — металась от двух несмышленышей к больному Мишке, а от него — к свекру безногому. Этому тоже завидовать станешь? Или не помнишь уже? Ты ж болела тогда… в который раз, а она хозяйство волокла, разве не так? И никто от нее слезинки не видел, жалобы единой не слышал.

— Да кто же тебе наговорил-то такое? Люди-то правду видят, бабы небось мне сочувствовали, не ей. Она чужая тут осталась, а я-то со всеми сошлась. И сейчас ее осуждают — совсем стыд потеряла на старости лет…