Евгений Красницкий – Женское оружие (страница 32)
Зрелище перед ней разворачивалось презабавное. Отроковицы ходили по кругу друг за другом, волоча за собой щенков. Девки еще как-то выдерживали строй и пытались идти чинно, а вот их будущие охранники совершенно не были расположены поддерживать своих хозяек в этом начинании. Они явно считали все происходящее возмутительным недоразумением и в зависимости от настроения и темперамента выражали свой протест девкам, заставляющим их ходить по кругу мерным шагом: рвались с привязи или волочились следом, упираясь всеми лапами, и от всей собачьей души громко и возмущенно тявкали, жалуясь друг другу на такое несовершенство мира и своих юных хозяек. Прошка был очень серьезен и из-за этого выглядел потешно — при его-то простецкой курносой физиономии. Он склонен был обвинять в нарушении порядка не четвероногих воспитанников, а исключительно их хозяек, которые безуспешно пытались образумить своих питомцев.
— Ну сколько разов вам говорить-то можно! — страдальчески зудел на одной ноте отрок, наблюдая, как девки, пыхтя, стараются удержать рвущихся с поводков щенков. — Они ж у вас так и приучатся душиться, а толку-то не будет… Прасковья, не тяни! Не тяни, кому говорено? Тебя бы так-то… Они сами должны понять… Приотпусти и дерни… не сильно, но уверенно, чтоб понял… еще раз… Да что ж ты его так-то!
Проська натянула поводок покороче, потому как ей надоело постоянно одергивать щенка, и тот почти повис рядом с ней на ошейнике.
— Да у меня рука уже болит дергать, — надулась она. — Сколько можно-то?!
— Да сколько нужно, столько и можно. Тебя бы так грамоте учить — подвесить над столом… много бы научили… — ворчливо начал было Прошка, но его речь была прервана щенком Евы, которому тоже не нравилось, что его свободу пытаются ограничить. Он выразил свой протест тем, что плюхнулся на задницу и тащился за хозяйкой почти волоком. Наконец, мотнув башкой, он вывернулся из слишком свободного ошейника и, почувствовав долгожданную волю, рванул в сторону.
— Рыжик, рядом! Рядом, кому сказано! — заорала Ева и со всех ног бросилась догонять щенка, а тот, приняв это за новую игру, с радостным лаем помчался от хозяйки, время от времени задорно на нее оглядываясь и пребывая в совершенном восторге от такой забавы.
— Ну куды побегла-то? — завопил Прошка уже ей вслед, оставив в покое Проську. — Я ж говорил — не догонять, а убегать надобно! Он тогда скорее подойдет — тебя станет ловить… Играет же он, маленький еще… И не кричи… Ласково зови, ласково…
Ева вняла Прошкиным указаниям и развернулась прочь от Рыжика, да и строгости в голосе поубавила. Щенок счастливо тявкнул и в самом деле побежал уже за девкой, а не от нее.
Поймав подбежавшего к ней щенка, Ева схватила его за шкирку и шлепнула по заднице:
— Ах ты, негодник…
— Ты что творишь? — взвыл Прошка. — Говорил же я… Он же не пойдет к тебе в другой-то раз. Приласкать его надо, похвалить. Тогда он на твой зов с радостью бежать будет!
Он обернулся к остальным девкам:
— Ну-ка, постойте, послушайте, что я вам скажу… — Прошка дождался, пока его ученицы замрут на месте, выдержал еще паузу, для солидности — не иначе, и зажурчал на одной ноте, прохаживаясь вдоль строя. — Вот вы все время жалитесь: щенки глупые, щенки непослушные, щенки такие, щенки сякие… — При этих словах Прошка поочередно тыкал указательным пальцем то в одну, то в другую девицу, которые, видимо, чаще других выражали вслух свое недовольство поведением подопечных. — А знаете, что умные люди-то говорят? — Мальчишка обвел взглядом послушно смотрящих на него девок и наставительно изрек: — Умные люди говорят: «Каков хозяин, такова и скотина». И что же тогда получается? А получается, что вы про самих себя и говорите: глупые, непослушные, даже злые да упрямые. — Прошка поглядел на девок и сокрушенно покачал головой. — Вы сами рассудите, вот услышит кто-нибудь ваши причитания, возьмет да и подумает: глупы, мол, девки. А нешто вы глупы? Вы же не глупы совсем, а по сравнению со щенками так и вовсе мудры. Мудры, мудры, и не спорьте! Ну вот, сами посудите: речь человеческую понимаете и сами говорить способны, дрянь всякую прямо с земли не жрете и из луж воду не лакаете, посередь улицы не гадите и срам одеждой прикрываете… — Среди девиц послышалось фырканье и хихиканье. — Да и много еще всякого умеете, даже грамоту знаете! А кто-то посмотрит на ваших щенков, да из-за них подумает про вас: «Дуры». Ну а вы-то и не дуры вовсе…
— Что это ты с собакой стоишь, Аннушка? — раздался сзади родной голос. — На девок загляделась или Прошку заслушалась?
— Ох, напугал! — Анна резко повернулась и чуть не уткнулась лицом Алексею в рубаху. — И как это у тебя каждый раз получается? Ну ничего не слышу…
— Так ведь я воин, а не скоморох, как этот… — Старший наставник кивнул в сторону собачьего загона.
— Почему — скоморох? — оторопела Анна.
— А ты послушай, что он говорит и как…
Тем временем Прошка с некоторым сомнением оглядел девиц и переспросил:
— Не дуры же?
Девки молча глядели на малолетнего наставника, словно завороженные его неторопливым монотонным голосом, и в ответ только замотали головами.
— Ну вот, я так и знал, что не дуры… — удовлетворенно кивнул им мальчишка и продолжил: — Даже и не вовсе чтобы глупые, только слушать не желаете, что вам говорят да чему учат. Так и щенки ваши тоже такие же — всем хороши, только слушаться не желают! Вот и выходит, что вы и впрямь про себя рассказываете. А чего ж тогда людям-то про вас думать, коли «каков хозяин, такова и скотина»? Так вот кто-то и решит, что ежели Проськин щенок живьем лягушек жрет, то и она тоже, только косточки похрустывают, да лапки подергиваются… — Проська вдруг позеленела лицом и выпучила глаза. — А ежели Дунькин щенок чего-то у хозяйки под подолом унюхал, да почти целиком туда и залез… — Прошка немного помолчал, а потом, словно сам возмутившись высказанными предположениями, возопил: — Так неправда же все! Вы же не дуры какие непутящие!
На противоположном краю собачьего загона Анна увидела Арину, которая внимательно слушала Прошкины откровения, временами кивая или покачивая головой.
— А чего ж тогда у вас щенки-то дурные такие? — почти шепотом закончил очередную тираду мальчишка.
Над местом занятий разлилась тишина. Девицы уставились на наставника, ожидая продолжения, и даже щенки, видимо проникшись напряженностью момента, поутихли. Прошка же, выдержав длиннющую паузу, заговорил негромко, будто бы сам с собой:
— Глупость-то их, она же не со зла и не от желания досадить вам. Вот вы, к примеру, неужто мне желаете досадить? Ведь не желаете же, правда ведь, не желаете? — Он с надеждой поглядел на своих слушательниц. — Так и щенки вам досаждать не хотят! Они же еще маленькие совсем и просто не понимают, что от послушания им же самим польза будет, так же, как и вы не понимаете, что если делать, как я вам говорю, а не как вам самим хочется, то учеба у щенков сразу лучше пойдет. Но они-то глупые, слов не понимают, а вы-то слова разумеете, вам и объяснить можно. Ведь просто же все — надо только так сделать, чтобы щенку от выполнения приказа радость была… удовольствие какое-нибудь. Тогда и послушание ему в радость станет, и привыкнет он подчиняться тому, кто разумнее его, то есть вам, девоньки. И не будет он думать: «Зачем это мне?» да «Неохота что-то приказ исполнять», а будет думать: «Хозяйка мудра, ей виднее, а мне ей услужить в радость». Хорошо ему должно быть от исполнения приказа, а вот от неисполнения — плохо.
Прошка опять помолчал, в очередной раз переменился в лице и заговорил, будто купец, расхваливающий свой товар на торгу:
— А если кто из вас считает, что у щенков жизнь лучше вашей, раз им все только в удовольствие, ну так переходите тогда и вы к нам — в дураки! Дураком-то быть хорошо — беззаботно и весело. Вот вернемся мы вечерком в свое жилье, набегавшись, утомившись, проголодавшись, а там уже миска с едой нас ждет и другая — с водой чистой, прохладной. Поешь досыта, напьешься, да и спать завалишься — никаких тебе забот! Правда, спать в клетке приходится, и ночью по нужде не выйдешь, а если нагадишь, то утром носом в свое же добро тыкать станут, ну так и потерпеть можно. И так каждый день — побегал, потявкал, ежели повезло, так поймал и съел кого-нибудь, а вечером покормился и спать. Хорошо-то как! Ни тебе забот, ни хлопот и отвечать ни за кого не надо… Правда, убьют потом, — напевный говор Прошки вдруг стал резким и лязгающим, — если ничему путному не выучишься или хозяин по лености своей не выучит. А вырастешь бесполезным, так убьют и шкурку на забор повесят — сушиться.
В голосе Прохора явственно чувствовались слезы, да и девчонки подозрительно зашмыгали носами.
— Но это когда еще будет, да и будет ли? А если мысли все же одолевать станут, так можно ночью и на луну повыть. Сядешь этак в клеточке, морду к небесам задерешь и… — Прошка вдруг перешел на тоскливый крик, чуть ли не вой: — «Не убива-айте меня, лю-юди до-обрые! Что ж вам, пары мисок еды жалко? Ну не виноват же я, что не выучился ничему! Не убивайте, я же такой хороший, ласковый, веселый! А ежели вам дурное настроение сорвать не на ком, то меня и побить можно, я стерплю, только не убивайте. Вы же мудрые, сильные, добрые! Не убивайте! Вас-то, если ничему не выучитесь, никто не убьет, и шкурку вашу на забор не повесят, так за что же меня-то? Неужто из-за пары мисок еды? Вины-то моей в моей никчемности нету никакой! Это девки меня не научили… Ну что вам стоит? Не убивайте, а?»