Евгений Красницкий – Женское оружие (страница 22)
— Пожалуй, что и так, сынок. Против чего-то знакомого средство найти нетрудно, а вот против непонятного…
— Значит, все-таки «против»? Не понра-авилась она тебе, не понравилась.
— Сынок, не до шуток мне! — Голос Анны построжел. — Говорю же: мне ее понять надобно, а я не пой-му!
— А что именно непонятно-то?
— Столько в ней всего намешано — сразу и не разберешь, что за человек-то! А мне знать надо!
— А более всего знать хочется, чем ОНА Андрея взяла, да что ОН в ней нашел. Так?
— Дурень ты, Мишаня. Кровь молодая играет, и все мысли только об одном. Коли нашел Андрей себе бабу по сердцу — так и слава богу, давно пора, но что она роду нашему несет — вот в чем моя главная забота.
— Угу. — Мишаня покивал головой, будто мать сказала именно то, чего он от нее и ожидал. — Вот и дед аж взвился, когда на Андрея-то глянул, как он на нее смотрит… За дядькой Аристархом послал.
— За Аристархом? — Анна насторожилась. — И что?
— Да ничего. Поговорили они с Ариной. Уж о чем — сама спрашивай, если хочешь, мне не рассказывали, но оба довольны были. Пива потом им Листвяна до ночи подносила. А Арину дед принять повелел.
Мишаня между тем усмехнулся, хитро взглянул на Анну и добавил:
— Ну так и понятно, чего бы ему Арину-то не принять? Вторая в нашем роду женщина из купеческого рода, вторая из Турова, вторая с сильным характером. Все, как у тебя, матушка. От тебя роду много вреда было?
От такого поворота разговора Анна на какое-то время оторопела: сравнивать Арину с собой ей и в голову не пришло — она-то своя, лисовиновская, а эта пришлая… Но ведь и она сама когда-то была пришлой.
— А ведь уел, поганец. — Анна улыбнулась и заметно расслабилась. — Ох и язык у тебя, Мишаня…
— Ну-у, я тебе еще и больше скажу, матушка. — Сын улыбнулся ей в ответ. — Не вторая Арина, а третья. Ты бабку Аграфену-то вспомни. Видать, Лисовинам на роду написано ТАКИХ женщин в семью приводить.
— И верно, сынок. У этой — знак Лады, та княжьей дочерью была…
— У каждого свои недостатки, — тут же вставил Мишаня. Вот теперь Анна уже не смогла сдержать смеха.
— Болтун, ох и болтун! — Мать потянулась через стол и потрепала за волосы рассмеявшегося вслед за ней сына. — И в кого ты только такой?
— В тебя, матушка-боярыня, в кого ж еще?
— Не-а! В деда — тот тоже на язык востер.
Некоторое время мать и сын, улыбаясь, молча смотрели друг на друга, а потом Мишаня продолжил:
— А я ведь не случайно Арину с тобой и бабкой Аграфеной сравнил. Помощь-то какая тебе от нее может получиться!
— Помощь? В чем?
— Не сердись, матушка, но зайду я издалека. Помнишь, как мы в Туров ездили и как прежние подружки тебя поначалу знать не хотели? А вот когда нас князь Вячеслав обласкал…
— Да уж, такое забудешь. — В голосе Анны прорезались язвительные нотки. — У меня сразу столько «старых подружек» объявилось — я и половины из них вспомнить не могла.
— Угу. — Мишка опять покивал головой. — А еще ты мне тогда рассказывала, что княгиня Ольга боится с детьми вдовой остаться и из Турова куда-нибудь в глухомань отправленной быть.
— Помню, говорили о чем-то таком. К чему ты клонишь-то?
— Погоди, матушка, еще напомнить хочу. — Мишаня вдруг превратился в Михайлу: лицо серьезное, ни следа недавней веселости. — Весной сестер в Туров повезем, замуж выдавать, а может, и не только сестер. Не складывается все вместе?
— Ты про что?
— А про то, матушка, что вдовствующая княгиня Ольга только в том случае может остаться на Туровском столе, сохраняя его для наследников князя Вячеслава, если вокруг нее соберется сильная дружина сторонников. «Дружина» — не значит воины, вернее, не только воины. Друзья, наперсники, советники, верные и преданные люди, из боярства и купечества — сила града Турова и Туровских земель. И первая среди них — наперсница и советница княгини сама выбирать сможет, каких подруг ей вспоминать, а каких и на порог не пускать.
— Я-то тут при чем? Где княгиня и где я…
— Золото и железо! — В голосе Мишки будто зазвенело то самое железо, которое он помянул. — Золото — твой брат дядька Никифор, друзья и знакомцы покойного мужа Арины, родители купеческих отроков, которых мы учим. Если суметь собрать их воедино, показать им единую цель, уверить в выгодности для них сего дела — купят все! Продадут, снова купят, снова продадут, но уже дороже. Купеческая община, купеческий суд, Туров — торговая столица Руси. Мы с дядькой Никифором об этом уже говорили, и разговор тот ему понравился и запомнился. Железо — боярство и воинство. Привезем в Туров полтора десятка девок, да таких, каких нигде не видывали. Это значит, что полтора десятка боярских семей нашей родней станут. А без князя, при вдовой княгине и малолетних наследниках, какую силу обрести это содружество может! Да еще при золоте купеческой общины. А если мы к тому времени выучим в Академии сотен пять воинов, кто в том сообществе главной силой станет? Не знаю, кто из мужей все возглавит, не берусь загадывать. Но кто возглавит жен — а это тоже сила великая. Теперь понятно?
— Ты в своем уме? На что замахиваешься?
— Я в твердой памяти, матушка, а потому помню твои слова: «Возле князей — возле смерти». Но что на другой чаше весов? Здесь доживать? Да думать о том, как те самые подружки хихикают над дурой Анькой, себя в глуши похоронившей?
Анна отпрянула, как будто ей в лицо кипятком плеснули, глаза сузились, рука сама собой дернулась — пощечину дать. Мишаня даже не попытался отстраниться или закрыться рукой, как это делают дети, а, наоборот, подался вперед и ожег взглядом. Да таким, что рука у Анны сама собой опустилась. Перед ней сидел старик. Лицо — сына, тело — сына, глаза…
— Успокойся, матушка, мы же просто разговариваем.
И опять глаза стали Мишаниными — хитрыми, насмешливыми и еще бог знает какими.
Анна несколько раз перекрестилась, не глядя на сына. Задумалась, склонившись над столом.
Когда же Анна Павловна подняла голову, пришел Мишкин черед изумляться: матушки не было. Перед ним сидела боярыня, да что там боярыня — царица.
— Продолжай. Слушаю тебя.
— Гм… Кхе! Да-а… Это я удачно зашел… Так вот, матушка… Про Арину, значит… Ты ведь знак Лады на ее одежде наверняка увидела. Да не ворожила она, не ворожила, я бы заметил — отец Михаил с Нинеей хорошо учат. Я не о том. Понимаешь, матушка, она не знаю как, но примирила в себе обе веры: новую — греческую и древнюю — славянскую.
— Примирила?
— На вороте у нее — знаки Лады и православные кресты, но не просто так: между ними знак Мировой Горы — высшей силы. Это что значит? А значит это, что и Иисус Христос, и Лада для нее одинаково важны, никого из них она над другим не возвышает, но и не принижает.
— Да? Значит, ты это ТАК прочел?
— Можно, конечно, и иначе прочесть, но мне так кажется правильнее всего. Я за ними в пути внимательно наблюдал: домового они с собой на новое место взяли, берегиням на стоянках подношения делали, другие древние обычаи блюли, однако же без молитвы православной не трапезничали и ко сну не отходили. И со священником у нее отношения особые были. Как бы это объяснить? — За отсутствием бороды Михаил просто потер рукой подбородок. — Понимаешь, матушка, нет в ней страха Божия. В Бога верует, а страха нет. Мне Нинея как-то объясняла разницу между рабами божьими и внуками божьими. Так вот, Арина — не раба! Со священником вежество блюдет, но по всему видно, что напугать ее карой божьей или вечными муками пастырь их давно надежду оставил. А уж про «сосуд греха» и вовсе речи быть не может. Ну и еще одно, матушка. Припомни-ка, что делают бабы или девицы, когда Немой их своим взглядом хлестнет? Ты же такое видала, да не раз?
— Пугаются… ахают, охают… Кто-то и сомлеть может.
— Да не о том я, матушка. Не что чувствуют, а что делают?
— Как что? С перепугу-то? Крестятся, конечно!
— Вот! — Михаил, словно подражая деду Корнею, выставил вперед указательный палец. — Крестятся! А у Арины, когда Андрей на нее зыркнул, рука ко лбу даже не дернулась! Она ему взглядом на взгляд ответила! Но не грозным, не злым и не испуганным — она его ПОНЯЛА! Поняла и пожалела! Это я сам видел, не с чужих слов тебе передаю. И никакой ворожбы! Все женщины так умеют, или почти все — понять и пожалеть.
— Господи, тебе-то откуда об этом знать?
— А что, я не прав?