Евгений Красницкий – Внук сотника (страница 40)
Подсказку совершенно неожиданно выдал Чиф. Ветер дул со стороны деревни, и пес вдруг начал принюхиваться к каким-то, только ему понятным, запахам. Мишка достаточно хорошо изучил все его повадки и по поведению Чифа понял, что запах его не беспокоит, а наоборот, нравится.
– Мистер Чиф, да у вас же там подруги! Неужели уже отсюда учуяли? А ну, Чиф, вперед! Вперед! Ищи, Чиф, ищи! Ну что смотришь? Беги, тебя там ждут, вперед!
Пес наконец понял и рванул по дороге галопом, а Мишка придержал Рыжуху, позволив ей идти шагом.
Расчет вполне оправдался – только выехав из леса, Мишка услышал звонкий голос Красавы:
– Мисяня! Мисяня!
Красава, путаясь в длинном подоле, бежала навстречу, улыбаясь во весь рот. Подбежала, запрыгнула в сани и, словно расстались только пять минут назад, повторила свой давешний вопрос:
– А сказку досказес?
– Доскажу-доскажу. Здравствуй, красавица, как вы тут поживаете?
– Хоросо позиваем, а гостинсы привез?
– И гостинцы привез, сейчас подъедем, все покажу.
Мишка оглядел деревню. Поселение не было огорожено тыном, поэтому жилища не теснились одно к другому, а вольготно раскинулись на высоком берегу реки – деревня просматривалась вся насквозь. Ко всем домам в снегу были протоптаны тропинки и вообще, несмотря на отсутствие населения, у деревни не было заброшенного вида. Исключение составлял только один дом, тот, который отец Михаил покропил святой водой. Около него снег оказался нетронутым, перед дверью намело сугроб, а во дворе не было поленницы дров. Получалось, что за всеми, кроме одного, домами кто-то присматривает.
– Красава, а кто это у вас за домами присматривает?
– А… – Красава на несколько секунд замолкла. – А сказку досказес?
– Что? А, сказку? Да, конечно, доскажу…
– А гостинсы привез?
– Привез, привез…
– Здравствуй, Мишаня, а я уж и заждалась, думала – забыл старуху.
– Здравствуй, Нинея Всеславна! И вовсе я тебя не забыл, просто не выбраться никак было.
Матрешка, как Мишка и ожидал, вызвала настоящий фурор. Мишка вынимал куколок одну из другой и раздавал ребятам:
– Это тебе, Красава, ты – самая старшая, тебе – самую большую. Это тебе, Глеб, это тебе, Неждан, это тебе, Снежана, это тебе, Мал. А это, Микула, тебе, не смотри, что самая маленькая – она вставать умеет.
Впервые на Мишкиной памяти, дети устроили в доме шум: восторженный галдеж, визг, попытки снова вложить матрешек одна в другую… А Нинея снова удивила:
– Сам придумал?
– Нет, в книге вычитал.
– А смысл понял?
– Понял! Вот: одна матрешка, по сравнению с другой, кажется большой, но и сама в еще большую помещается, а для той можно еще большую матрешку сделать, в которую и она поместится. В обе стороны: всегда можно найти что-то больше большего и меньше меньшего, и так – до бесконечности.
– Это ты не сам понял, это – книжная премудрость, философией называется.
– Ну да, а что еще-то?
– Вот смотри, – Нинея поставила на стол сложенных вместе матрешек. – Встретил ты на дороге незнакомого человека, что о нем можно с первого взгляда сказать? Мужчина или женщина, молодой или старый, конный или пеший. Потом ты начинаешь к нему присматриваться… – Нинея разъяла первую матрешку, вытащила из нее вторую. – Глядишь на одежду, на повадки, на то, что у него с собой есть. Узнаешь, бедный он или богатый, давно ли в пути, чем занимается. Потом, – Нинея извлекла третью матрешку, – он заговорил. Ты узнаешь, какого он племени, как его зовут, что-то о характере по речи узнать можно. Потом вы поехали вместе, остановились на ночлег, – на свет появилась четвертая матрешка. – Ты узнаешь, аккуратен ли он, осторожен ли, хороший ли попутчик, опытный ли путешественник, какие у него привычки и еще всякое. Потом вы подружились или поселились по соседству… – пятая матрешка. – Ты узнаешь, какая у него семья, какие друзья и недруги, как хозяйство ведет, что любит, что не любит и прочее. Но только прожив рядом много лет, – шестая матрешка, – ты узнаешь его подлинную сущность, и только она по-настоящему неизменна! – Нинея повалила Ваньку-Встаньку, тот упрямо поднялся. – Одежду можно сменить, можно разбогатеть или обеднеть, лишиться семьи и завести новую, но сущность твоя, характер, то, что управляет всеми твоими поступками, остается неизменной.
Ты можешь сказать, что человек от обстоятельств меняется: разбогатев, делается надменным, в бедствиях озлобляется, в благополучии становится беспечным… Все так, но это разные стороны одного характера. А самая суть – неизменна: умный не поглупеет, трус не станет храбрецом, честный не обманет, преданный не предаст, какие бы превратности в жизни ни случились. Ты вот пожил у меня немного, сегодня второй раз приехал, и уже что-то про меня понял. Не спеши, это – пока только первая матрешка.
– А говорят, первое впечатление самое сильное и самое верное.
– Самое сильное – да. Но часто бывает и самое обманчивое. Потому и первая матрешка – самая большая, а что у нее внутри, не узнаешь, пока не откроешь.
– А я, баба Нинея, и тебе подарок привез.
Мишка поставил на стол сверкающие свежим лаком резные подсвечники, вставил в них витые свечи, поджег лучинкой. Детишки притихли, уставившись на невиданное зрелище. На простом столе, посреди опрятной, но ничем не украшенной горницы, резные лакированные вещицы и словно светящиеся изнутри витые свечи смотрелись предметами, пришедшими из другого мира. Нинея вдруг то ли вздохнула, то ли всхлипнула, Мишке показалось, что глаза у нее увлажнились.
– О чем пригорюнилась, боярыня Гредислава?
Нинея, казалось, даже не удивилась, только усмехнулась невесело:
– Что, Мишаня, думаешь – вторую матрешку достал? Может, и достал… Только много их еще, очень много, Мишаня. Доставать тебе, не передоставать… Рассказывай!
Мишка все-таки попался: как ни старался он весь вечер не оказаться с Нинеей «глаза в глаза», старуха его все же подловила, и как раз в тот момент, когда он думал, что сам подловил ее! Как и в прошлый раз, слова полились потоком. Мишка рассказал и о разговорах с отцом Михаилом, и о своем визите к Настене, и о собственных размышлениях о том, кто к чему и зачем его готовит. Каким-то чудом удалось проскочить мимо темы православного рыцарского ордена, скорее всего, Нинее просто не пришло в голову этим поинтересоваться, а о «сбое и перезагрузке» Красавы Мишка не смог бы рассказать, если бы даже и захотел – не было в языке двенадцатого века нужных слов и понятий.