Евгений Красницкий – Внук сотника (страница 34)
– Не видел, но я дней семь в беспамятстве был… Или спал, Нинея усыплять умеет.
– Что, и среди дня усыпляла?
– Бывало. Она говорила – сон лучшее лекарство.
– Бывало, значит… А странностей каких-нибудь не заметил?
– Так там все странное, деревня-то вымерла.
– А кто хоронил? Не Нинея же трупы таскала?
– Вроде бы Велимир. Сложил всех на костер, тризну справил, а потом сам повесился.
– Это она тебе сказала?
– Да.
– А поля он тоже в одиночку все сжал?
– Да я же говорю – все странное. Поля сжаты, огороды убраны, скотина вся куда-то подевалась. А у Нинеи запасов на несколько лет и все свежее.
– Помог ей кто-то?
– Она сказала: мир не без добрых людей.
– Настолько добрых, что в жатву свои поля бросили и Нинее помогать пришли?
– Не знаю… Может, нечистую силу призвала, а в уплату всю скотину ей отдала?
– Сам-то веришь в то, что сказал?
– Ну… поля же кто-то сжал…
– Ты кликушу-то темную из себя не строй!
– Прости, отче, не придумалось больше ничего.
– Я отдохну, Миша, а ты подумай, может, еще чего вспомнишь?
До Ратного успели добраться еще засветло. Мишка, въехав в речные ворота, поворотил было к церкви, но отец Михаил, молчавший почти всю оставшуюся дорогу, вдруг подал голос:
– Правь к себе, Миша, и помоги сесть: негоже мне перед паствой слабость являть.
– Войдем в дом, стой возле меня и ничего не говори!
– Да зачем, мы же…
– Не перечь! О семье подумай: если одному можно супротив хозяина дома норов выказывать, значит, и другим тоже! Смиренность и почтение – не блажь старших, а залог крепости семейных уз и покоя в доме. Благолепие трудом и терпением созидается, а наипаче – обузданием гордыни. Я тебя когда-нибудь плохому учил?
– Нет, что ты!
– Вот и делай, что говорю. Будь ты хоть трижды прав, почтение к старшим являть обязан, понеже младшие, на тебя глядя, к тебе тоже почтения проявлять не станут. Понял?
– Понял, но…
– Никаких «но»! Только стой и молчи. Я за тебя все сделаю, ибо уничижение паче гордости.
Все семейство было в сборе: то ли случайно так вышло, то ли ждали, предупрежденные отцом Михаилом.
– Господи Иисусе Христе, сыне Божий, помилуй нас!
Отец Михаил размашисто перекрестился в Красный угол.
– Аминь!
Семейство дружно закрестилось в ответ.
– Исполать тебе, брат мой во Христе Кирилл! В твердой вере ты воспитал внука своего отрока Михаила! Не поддался он искушениям дьявольским и неколебим остался, в вертепе нечистой силы пребывая. Не убоялся в поединке с богомерзкой колдуньей встать на сторону истинной веры и помочь мне сатанинским чарам противостоять.
Ведомо мне, брате, что провинился отрок Михаил перед тобой, проявив непочтение к главе семьи и строптивость. И вина его тяжка, ибо сказано в заповедях Господних: «Почитай отца твоего и мать твою, чтобы продлились дни твои на земле, которую Господь, Бог твой, дает тебе».
Тяжка вина отрока Михаила, но молю тебя, брате, – монах опустился на колени и, дернув за рукав, заставил сделать то же самое Мишку, – прости его, ибо искупил он вину страданиями телесными, духовным подвигом и искренним раскаянием!
Дед, постукивая деревяшкой, подошел к Мишке, выдержал драматическую паузу, потом величественно возгласил:
– Встань, Михайла! По молению пастыря нашего духовного, отца Михаила, прощаю тебя и впредь виной твоей не попрекну. И другим, – дед возвысил голос, – попрекать не велю!
Трижды облобызал поднявшегося на ноги внука и, похоже, сам умилился чуть ли не до слез. Дальше пошли уж совсем деревенские политесы: дед настойчиво приглашал отца Михаила отужинать, тот отговаривался необходимостью творить вечернюю молитву, дед настаивал, аргументируя неизбежность празднества «возвращением блудного э-э-э внука», бабы в это время шустро накрывали на стол.
Дождавшись окончания процесса сервировки, отец Михаил дал-таки себя уговорить и, твердо взяв Мишку за плечо, подвел к столу.
– Мнится мне, что по деяниям своим сей отрок заслужил честь восседать за столом с честными мужами!
– Что ж… Кхе! Не дите уже, садись, Михайла!
В отличие от Тома Сойера, никакой популярности у сверстников Мишка своим фортелем не приобрел. То ли насвистел великий Марк Твен, то ли менталитет другой… Версию событий общественное мнение выработало следующую: Мишка, обидевшись на наказание, сбежал из дому, заблудился в лесу и попался злой колдунье. Та его чуть не сожрала, но отец Михаил, с риском для жизни, отрока выручил.
Правдой во всем этом было только то, что Нинея отца Михаила и вправду чуть не порешила. Тот же факт, что плененного злой колдуньей отрока запросто навещали родственники, общественность вполне благополучно игнорировала, возможно, в воспитательных целях, а уж на что там обиделся сопляк, так это и вообще никого не трогало ни в малейшей степени.
Со сверстниками отношения не складывались совершенно. Пацан в общем теле в последнее время как-то приутих, а взрослому очень уж тошно было принимать участие в детских играх и трепотне. Мишка старался, как мог, но ребятишки, видимо, чувствовали эту натужность, и к присутствию его в своей компании относились весьма прохладно.
Совсем другое дело – Юлька. На следующий день после возвращения Мишка попросил у деда серебряное зеркальце, найденное летом в вещах погибшей язычницы. Дед, разумеется, в самых язвительных тонах поинтересовался, не рано ли внуку девкам подарки таскать, но выслушав рассказ о том, как Юлька его лечила, молча полез в свои закрома и вытащил зеркальце.
– Только не суй как-нибудь, поднеси с почтением, с вежливыми словами, чтоб не подумала, откупаешься, мол, чтоб должником не быть. Понял?
– А если брать не захочет?
– Чтоб девка да от зеркала отказалась? Кхе! Дите ты еще, Михайла!
– Она – с норовом…
– А лекарке иначе и нельзя! Иди-иди, не бойся, примет она твой подарок.
Обычный для жилья лекарки запах сушеных трав сегодня почти не чувствовался: тетка Настена варила в объемистом горшке что-то чрезвычайно вонючее; у Мишки, вошедшего со свежего воздуха, даже дух перехватило. Креститься тут было не на что, и Мишка по языческому обычаю поклонился очагу.
– Здрава будь, матушка Настена, здравствуй, Юля!
Только поздоровавшись, Мишка понял, что пришел, похоже, не вовремя. Юлька, явно чем-то крепко расстроенная, зло толкла в ступке нечто наверняка лекарственное, глаза и нос у нее покраснели, то ли от смрада, стоявшего в избе, то ли от просившихся наружу слез. Судя по нахохленному виду, скорее всего, имела место вторая причина. Мишка даже хотел было повернуться и уйти, но Настена уже ответила на приветствие и пригласила проходить.
– Ну, Михайла, поправился?
– Да, тетка Настена, спасибо Юле, чуть не с того света вытащила!