Евгений Красницкий – Так не строят! (страница 37)
– Время пришло, значит. Теперь недели две или три будут, потом враз сойдут. Вот и успевают ухватить. А нам недосуг…
– Это точно – не до грибов сейчас. Дома-то у тебя кто остался? Заготовят?
– Да заготовят… – Гаркун вздохнул. – Семеро у меня. Жаль, сыновья еще малые – старшие все дочки. Двух уже просватали. Сваты будущие тоже тут со мной. Вернемся – будем детей женить.
В голосе Гаркуна почему-то не слышалось особой радости.
– Как они там без тебя? Справятся? Осень на носу…
– Справятся, они у меня шустрые. И староста наш обещался семьям тех, кто сюда ушел, помочь по хозяйству. И волхв наш тоже…
– Не обманет?
– Не-е. Не посмеет – волхва велела.
– Тогда конечно, – уважительно кивнул Сучок и покосился на приятеля. – Тогда чего ты смурной-то? Скоро уже домой вам – к зиме…
– А что б я знал, чего! – Гаркун неожиданно снова встал посреди дороги, огляделся вокруг и вдруг выдал. – М-мать! Не хочу я туда! Сам вот только сейчас понял – не хочу и все!
– Как не хочешь? – Сучок обалдело уставился на приятеля. – Семья же…
– К семье хочу… Домой не хочу! – мотнул головой носатый лесовик. – Кабы не семья, я бы и вовсе тут остался – и гори оно все пламенем!
– А чего так? Плохо у вас там, что ль?
– Да не… – Гаркун снова вздохнул, подумал, махнул рукой и двинулся дальше. – Кабы я сам знал… Не плохо, а… – усиленно теребя нос, он о чем-то задумался, а потом принялся объяснять, с трудом подыскивая слова: – Там место хорошее и живем ладно – как все… Сюда шел, как на казнь – старосту с волхвом изругал про себя, да не один раз. И не только я. Сваты мои будущие с зятьями тоже тут, а почему? Староста с волхвом всех своих кумовьев да сродников дома оставили, на нас отыгрались. И всегда так. Тут-то было не поспорить – волхва велела. А обычно, если что, так глоткой свое брать приходится, а иной раз пойди возьми… Да и не в том дело даже…
Гаркун осторожно огляделся и, понизив голос почти до шепота, признался:
– Только не говори никому, что сейчас скажу… Вон, среди отроков пятеро наших бывших. Из селища. По ним тризну справили – не признаем их, не велено. Родня, считай, похоронила уже. И тут им судьба неведомая – воины, а… Поглядел я на них… Знаешь – позавидовал! Другие они уже. И судьба у них другая. Мне бы в их годы такое – ухватился бы зубами за здешнюю жизнь. Я ж шебутной был – сколько об меня палок отец покойный обломал, пока в разум не привел. А-а… – Гаркун опять саданул воздух рукой и выдал. – Вольно тут!
– Вольно?! Да… – От такого выверта Сучок аж споткнулся. – Да тут без разрешения не пёрнешь! Ты чего? Какая это воля? По дудке да по свистку…
«
– Э-э-э, не о том говоришь! Не в дудке дело… – досадливо поморщился Гаркун. – Дома и без дудки, а… Словно вол в ярме – все без тебя предопределено от люльки до погоста – тащишь воз и из того ярма выпростаться только в корзинь… Начальным человеком над своими меня волхва поставила – хошь не хошь, а пришлось. Только ведь если бы я не справился, тут бы и волхва до сраки – другого кого поставили бы, кто впрягся, так? А люди за мной пошли, сами пошли, понимаешь? Потому что тут кем можешь быть, тем и будешь.
«
– Будешь… – невесело хмыкнул Сучок. – Только за то бытьё потом и битьё за счастье… Головой ответишь, коли оступишься. Сам видел – тут и мальцов на шибеницу определят, не кашлянут…
– Уж лучше на шибеницу, чем дома белкой в колесе по кругу скакать! Только чтоб на просушку подвесили, совсем дурнем ненадобным быть, а я вроде не дурень, а?
– Не, не дурень! Это точно! Только строго здесь. И без виселицы строго! Сам ведь все видел.
– Да что ты о строгости знаешь, а? – Гаркун неожиданно разгорячился, обернулся к мастеру. – Думаешь, если в холодную посадили или гусаком вышагивать да руку ко лбу тягать заставили, каждого пупка приветствуя, это строгость?! А вот хрен тебе по всей роже! Это, брат, как комар укусил! Вот дома хужее…
– Это чем же?
Сучок всерьез заинтересовался разговором, даже забыл рассердиться на Гаркуна за его горячность. Сам он до сих пор был уверен, что хуже и строже, чем здесь, в крепости, и быть не может. Принял это – хоть и через ломку и битие, которое, как известно, определяет сознание, но принял. И все равно оно поперек души торчало и о себе напоминало, как заноза. Он не сомневался, что и лесовикам крепостные порядки, что узда и стремена дикому жеребцу: терпят, так как деваться некуда, но и во сне мечтают снова вернуться на свободу – где никто тебе губы не рвет и плеткой не гонит, а оказалось…
Гаркун продолжал вещать: дорвался высказать то, что давно зрело. Может, и правда дорвался…
– Там хуже неволя – волхва сказала и судьбу твою навсегда решила! Да что там волхва – волхв, который той волхве чоботы чистит! Староста! И баба старостина тоже! И не рыпнешься… Что мне, что сынам моим, как подрастут, навечно определено Лопарям в рот заглядывать. Или в изгои идти. Городской ты – не понимаешь! Не видал такого, не нюхал, сам себе хозяином завсегда был А у нас сидят все на старине – жопа сгнила! И сами сидят, и других не пускают, ибо «от пращуров заведено».
Заведено, как же! То-то пращурам из Ирия глядеть радостно, как на твоей полосе обчеством посевы травят, чтобы, значит, у тебя урожая больше, чем у других, не случилось! И не сделаешь ничего – навечно так! А тут… тут… Свобода воли, вот!
«
– Чего-о-о?
– Того! – Гаркун воинственно дернул носом. – Я тут с Роськой-святошей говорил…
– Ты б еще с дыркой в сральне…
– Не лезь, а слушай! – Гаркун покраснел от досады. – Дури он нанёс – это само собой, но и дело сказал. Про эту самую свободу воли. Мол, бог ваш христианский людям волю дал, чтобы по своему разумению поступали, и предупредил, чтобы, значит, головой при том думали, а то за все содеянное спросится. Туточки или в посмертии – это уж как получится, но огребёт каждый по делам его.
– Ну, дык, и чо?
– Уд через плечо! Тут на этой самой свободе воли все и стоит! Делай, что хочешь и можешь, но башкой думай – за все содеянное спросят без жалости. Да я о таком дома и мечтать не мог!
– Тебе сколько разов было сказано – маслята с прочими не класть? А это что?! – донесся от кухни звонкий голос одной из помощниц Плавы. И неразличимый бубнеж провинившейся сборщицы в ответ, видимо, холопка огрызнулась на замечание, так как тут же последовала гневная отповедь:
– Как это не мое?! Моё! Меня Плава старшей назначила, а я за тебя, лахудру, перед ней огребать буду? А ну перебирай все снова, пока космы целы… Мне потом покажешь!
– Во, слыхал? – воинственно кивнул в сторону кухни Гаркун, сделавший совершенно непостижимый для Сучка вывод из услышанного. – Тут холопки и то в начальные люди выбиться могут, если захотят и не забздят! А ты говоришь…
Разговор с Гаркуном неожиданно прилепился к Сучку хуже, чем смола к портам или банный лист к заднице. Весь день за делами не забывался и отовсюду в голову лез, паршивец. А к нему почему-то прицеплялся тот памятный разговор с Серафимом. Как он сказал? «И лесовики тоже зло затаили?»
Теперь, выходит, не затаили – Гаркун по крайней мере. По крайней мере, один топор от своей шеи плотницкий старшина уже отвёл – не стал причиной ссоры лесовиков и ратнинцев. А если Гаркун и родня его будущая к крепости потянутся, а он, Сучок, тому поспособствует, то и напротив окажется – не раздор он вносит, а согласие укрепляет. Ему и артельным это зачтётся.
И еще понял Сучок: привык он к такой работе. К Гаркуну привык. К болотникам его косоруким, которые вовсе и не косорукими оказались. И совсем не против был, чтобы и дальше у него такие помощники под рукой обретались.
В общем, все эти мысли у старшины в голове вертелись-вертелись и в конце концов сложились воедино. Откладывать дело в долгий ящик раб божий Кондратий не любил, так что тем же вечером Сучок улучил момент и снова заговорил с лесовиком все про то же:
– Слышь, Гаркун, а твои-то что про это думают?
– Про что? – не сразу понял его Гаркун, уже забывший об утреннем разговоре. – О том, как ров копать? Да чего там думать-то – бери больше, кидай дальше и отдыхай, покуда летит.
– Да не… про грибы… Тьфу! Про свободу воли. И про то, что домой скоро…
– А-а-а…
Гаркун помрачнел и насупился. Почесал в затылке. Потеребил кончик носа. Склонил голову по-грачиному. Подумал о чем-то и махнул рукой.