Евгений Красницкий – Стезя и место (страница 66)
«Так, картина, похоже, вырисовывается четкая. Верхний уровень – Журавль с ближниками, и у них идет какая-то подковерная борьба, иногда прорывающаяся наружу. Пожалуй, не стоит удивляться и тому, что воевода Гунар так скоропостижно скончался, в отсутствие первого лица. Следующий уровень – та часть дружины, которая сформирована из потомков скандинавов. Еще ниже – дружинники из местных. Несомненно, имеются трения между одной частью дружины и второй, не может не быть трений!
То же самое, надо полагать, и в страже – там тоже два слоя: стражники из местных и стражники из новоселов, как, например, Иона. Наверняка тоже не идиллические отношения между одними и другими. И наконец, гражданское население. Совершенно очевидное неравенство между старожилами и новоселами. Да еще по религиозному признаку они разделены уже на три группы – исповедующие «официальную религию», язычники, остающиеся верными Велесу, и загнанные в подполье христиане.
Мать честная! На каждом уровне противостоящие друг другу группировки, как будто специально кто-то бомбу замедленного действия под местный социум заложил! Или это – политика сдержек и противовесов? Нет, не похоже. Сдержки и противовесы нужны там, где силы примерно равны и идеология схожа, борьба же ведется за предотвращение доминирования одной из группировок, за достижение компромисса. Здесь же напряжение между противостоящими группировками поддерживается по линии происхождения: нурман – местный, старожил – новосел. И никакие компромиссы невозможны. Рано или поздно нижестоящая группировка должна попытаться «подправить» положение, истребив или очень сильно ослабив группировку вышестоящую. Вон как Герасим насчет Отишия высказался – так, мол, им и надо!
И? Вывод-то какой? Очень простой: обострить противостояние можно вмешательством извне, и опираться при этом надо на нижний слой! Как пелось в одной, весьма популярной в свое время песенке: «Кто был ничем, тот станет всем!» А христиане, между прочим, уже накопили опыт подпольной работы. Блин, как на блюдечке с голубой каемочкой! Не увлекаетесь ли вы, сэр?..»
– Едут! – донесся с опушки леса голос дозорного.
– Всем оставаться на месте! – «тормознул» Мишка зашевелившихся было отроков. – Пока до нас не доедут, никому не высовываться! Урядники, расставить отроков вдоль дороги, чтобы, как выедем из леса, по одному человеку оказалось хотя бы на пару телег. И кнуты держать наготове, если кто-то из возниц дернется, сразу в разум приводить, но не убивать и не калечить! Не отвлекаться, ворон не считать! Телеги с пасеки ставим позади этих!
Телег оказалось двадцать две штуки, так что особо напрягаться, наблюдая за возницами, не пришлось, да те и не пытались что-то сделать, лишь удивленно поглядывали на выехавших из леса вооруженных отроков. Поперек седла ратника Арсения лежал какой-то мужик, зажимая рукой разбитый нос.
– Знаки какие-то под конец подавать стал! – пояснил Арсений подъехавшему Мишке. – Как думаешь, догадался о чем-то?
– Это староста, что ли? Он слева от тебя стоял?
– Да… а ты откуда знаешь?
– Литеры, которые у тебя на крестовине меча выбиты и на седле выжжены, разные, а должны быть одинаковыми.
– Неужто заметил? – удивился Арсений. – А ты чего ж не предупредил?
– Бесполезно. Где бы вы нашли нужные мечи, седла, шлемы, сбрую? Думал, что не заметят. Да наверняка сразу и не заметили – наверно, вы в чем-то другом себя неправильно повели, а тогда уж он приглядываться и начал.
– Эй, ты! – Арсений тряхнул лежавшего поперек конской холки мужика. – Так, что ли?
– Не ведаю, о чем толкуешь, воевода! – заныл мужик. – Не подавал я никаких знаков!
– Ну, как знаешь… – вроде бы примирительно произнес Арсений и, взмахнув рукой, обрушил латный кулак на затылок старосты.
Мужик даже не вскрикнул – обвис тряпичной куклой, а когда ратник сбросил его в дорожную пыль, остался лежать в такой позе, что никаких сомнений не осталось – покойник. Мишка обернулся, чтобы проследить за отроками, но те разобрались в ситуации сами: дважды щелкнули кнуты, им дважды отозвались крики боли, все возницы сгорбились на передках телег, испуганно втянув головы в плечи.
– Рысью! – скомандовал десятник Егор. – Герасим, вперед, показывай дорогу! Шевелись, шевелись!
Герасим выскочил вперед, но через некоторое время принялся оглядываться на Мишку, словно хотел что-то сказать ему или о чем-то спросить. В очередной раз оглядев караван из трех десятков телег, Мишка убедился, что все вроде бы в порядке, и догнал Герасима.
– Боярич, зачем же он так… насмерть? Вреда же никакого от старосты не было бы.
– Война, брат Герасим. Был вред или не было, мы этого не знаем, а вот то, что он вред нанести пытался – очевидно. Если он понимал, что рискует, значит, шел на это сознательно, а если не понимал – дурак. Тех, кто рискует, на войне убивают… часто, а дураков – почти всегда. Он, случаем, не из наших был, не из христиан?
– Нет, боярич, а вот среди садоводов наши есть, как бы беды не случилось…
– Народу там много?
– Меньше сотни – одиннадцать семей. Девять семей работников, семья садовода и семья винодела. Так вот, семья садовода и одна семья работников – наши, православные.
– А винодел?
– А он вообще чужак – валах, что ли… или как-то так. Волосом черен, нос как у ворона… чужак, одним словом. Боярич, ты бы сказал десятнику, чтобы помягче как-то, что ли. Хорошие люди там, я их знаю всех.
Что-то такое особенное проскочило в голосе Герасима, что-то не то в интонации, не то в едва заметной паузе перед словом «всех».
– Ну-ка, ну-ка, – Мишка слегка наклонился вперед и заглянул Герасиму в лицо, – все люди хорошие или все-таки кто-то лучше других? И не дева ли это, случайно, ясноглазая да ликом пригожая?
Герасим заметно смутился и пробурчал в ответ нечто невразумительное. Впрочем, Мишке ясный ответ и не понадобился, все было ясно и так.
– Как подъедем, укажешь мне на дома наших братьев во Христе, я десятника Егора предупрежу. А с остальными… если сопротивления не будет, то и наши злобствовать не станут, но если… сам понимаешь – война. Нас меньше трех десятков, а там сотня, да еще эти. – Мишка указал назад, на возниц. – Так что, если хочешь, чтобы все миром обошлось, думай, как это сделать можно? Мы же не звери, но и убивать себя не дадим.
– А если я вам полеведа сдам, с остальными милостиво обойдетесь? От него много пользы быть может, он…
– А что, полевед там живет?
– Старший сын его. Только он уже давно сам работает, без отца, а в прошлом году насовсем сюда перебрался… или прислали его, не знаю. Его дом приметный – на отшибе стоит. Он все у брата Иеремии прививке черенков выучиться хотел, а теперь еще и на Софью заглядываться стал, хоть одну жену уже и имеет…
– Ага, значит, Софьей ее зовут?
– Боярич! Если ее кто хоть пальцем…
– Покажешь мне ее, а я к ее дому охрану приставлю. Не бойся, ничего с твоей зазнобой не случится. А если хочешь, то с собой ее возьмем. Обвенчаетесь, заживете…
– В настоящем храме Божьем?
– А что такое?
– Так я же никогда настоящего храма Божьего не видал! Отче Моисей рассказывал, а видеть не приходилось! У вас храм настоящий – с образами, с алтарем?
– Конечно! И пастырь у нас замечательный – отец Михаил. В Царьграде учился! Ха! Слушай, Герась, а мы ведь, как сваты твои едем! Вот сейчас заявимся и скажем: «У вас товар, у нас купец!». Вот отца-то твоей Софьюшки удивим! Не посмеет тебе отказать!
«Господи, бедный парень! Наверно, представляет себе что-нибудь вроде Софийского собора, а у нас церквуха-то – просто дом, побольше других да с колокольней. И образов всего несколько штук – куда там до полного иконостаса. Хотя он же и такого не видел никогда. М-да, к чему привыкли…
Помните, сэр Майкл, как остолбенел ваш однополчанин из Николаева, когда увидел Большой Петергофский каскад? Вы-то им тоже, конечно, восхищались, но привыкли-то к нему с детства, даже и в голову не приходило, что можно вот так восхищенно замереть! Нет, сэр, не зря вы отцу Михаилу пообещали каменный храм в крепости поставить, не зря! Вот ради таких Герасимов – чистых душой, почти ничего в жизни не видевших, но таких… одним словом, таких, и стоит стараться! И засуньте свой материализм, который на самом-то деле по большому счету есть не что иное, как скепсис с изрядной долей цинизма, куда подальше!»
Заночевать пришлось у виноделов. Пока вернулись на пасеку, чтобы загрузить в «мобилизованные» телеги мед и воск, пока добрались до огромного фруктового сада и винокурни, да там еще повозились, хотя особого сопротивления оказывать никто и не стал, отправляться в обратный путь оказалось поздно, да и отдых требовался, что людям, что лошадям.
Выспаться, однако, толком не удалось. Пришлось выставлять дозоры вокруг поселка – мало ли что, разбить-то дружину Журавля разбили, но не бывает же так, чтобы из двух сотен людей никто не спасся, да и местные жители, за исключением христиан, смотрели, мягко говоря, неласково. Еще одна забота – не допустить ратников к винным погребам, иначе утром их придется грузить на телеги вместе с бочками. Охранять, опять же, отрокам – поставить ратников караулить емкости с хмельным – все равно что пустить козлов в огород
Дело уже шло к полуночи, когда Мишка со стоном облегчения стащил с себя доспех и сапоги, смотал с ног «благоухающие» портянки и отлепил от спины пропотевшую рубаху. Вечер выдался душный, с севера наползали грозовые тучи, и забираться в жилище не хотелось. Мишка не притронулся к оставленной ему еде и устроил себе постель в стоящей под навесом телеге. Рядом хрустел сеном Зверь, под тем же навесом устраивался на ночлег Немой – лучшей охраны и не требовалось, поэтому Мишка, оставив без внимания доносившиеся от винного погреба препирательства кого-то из ратников с караульными отроками, блаженно откинулся на спину, уснув еще до того, как голова коснулась пристроенного вместо подушки седла. Не разбудили его ни гром, ни шум дождя, ни отблески молний.