Евгений Красницкий – Сотник. Не властью единой (страница 3)
Велька по пути замешкался – покуда кольчугу снимал, – когда подбежал к болотине, уже все в голос выли, утонувших своих коровушек поминали!
– Ой, Белка, Бедушка-а-а…
– Буренушка…
– Рогатинка моя… Да как же мы теперь без тебя будем?
– Виреюшка-а-а-а…
От всего стада осталось три коровенки. Точно – не Звениславы, та убивалась в голос…
– А ну, цыц! – громко приказал Велимудр. – Говорю, прекратили выть, живо! Надо тут все осмотреть…
Важно говорил отрок, да и держал себя соответствующе – деловито и строго. Нынче он был не просто рыжий Велька, а урядник младшей стражи Велимудр – полномочный представитель власти! Именно таким мудреным словом объяснял господин сотник. И еще говорил умное – «делегирование полномочий». Велька запомнил – умней не скажешь!
– Ты почто тут разорался-то, а? – неожиданно наехала на рыжего та самая мосластая девка с вытянутым лицом. – По какому такому праву?
– По праву доверенной мне власти! – отрок грозно сверкнул очами. – Вы меня тут многие знаете… Но сейчас с вами говорит урядник Велимудр! Так, как если бы это был сам сотник… и воевода! Приказываю… все здесь внимательно осмотреть. Внимание обращать на каждую мелочь… Да, пастухи где? Они хоть были или тут у вас так, на вольном выпасе?
Рыжий окинул всех таким взглядом, что даже плосколицая дева стушевалась, за паренька какого-то спряталась.
– Были у нас пастухи, Вель, – несколько придя в себя, перестала рыдать Звенислава. – Отроков двое, небольшеньких. Хвал с Беляном. И собака с ними – Горой.
– Ой, тот еще псинище! – невесело хохотнула плосколицая. – Он, Звеня, еще и постарше твоего деда будет, ага.
– Так, где они все? – спокойно осведомился урядник. – Пастухи эти где? Собака?
– Так, верно, испугались, что за стадом не уследили. И – в бега! – вслух предположила Звенислава.
– Ну да, так и есть, – плосколицая высунулась и закивала. – Хвал – он тот еще соня. Задремали, вот коровки-то к болотине и ушли. А с Гороя какой толк?
– Так что же они его, с собой забрали? Горой, Горой! Эй!
Велимудр громко позвал собаку и, не услыхав лая, махнул рукой:
– Вижу, не дозовешься. Ладно, приступаем к осмотру. В одну шеренгу… становись!
– Куда становись? – захлопала глазами Звеня.
– Ах, – урядник отмахнулся и смилостивился. – Забыл, вы ж не из стражи. А то бы знали! В линию вот так выстройтесь… ага… Теперь вот что. Идем от болота к пастбищу. Внимательно все смотрим. Увидите что – немедленно докладайте мне. Ясно?
– Угу…
– Не угу, а – так точно! Вперед.
Выстроив пять девчонок и двух парней цепью, урядник и сам встал на левом фланге, буравя взглядом траву и кустарники. Какое-то время все сосредоточенно сопели, неспешно продвигаясь к пастбищу… а уже от него пошли к речке… И вот тут-то уже и обнаружили кое-что.
– Ой, рубаха! – Звенислава подняла серенькую сермяжку. – Это точно – пастушонка.
– Беляна это сермяжица, – глянув на рубаху, подтвердила плосколицая… звали ее, кстати, Добровоя, или попросту – Войка.
Умная, кстати, дева – Велимудр для себя отметил. Умная и упорная. Не очень-то красивая, правда, судя по лицу – явно в родне степняки были.
– Как раз на него рубаха-то… на Беляна. На Хвала не налезет, мала.
– Хорошо, – задумчиво покивал рыжий. – И зачем он ее снял? А не на речку ли побежал? Искупаться. Жара-то… А ну, пошли, глянем…
Войдя по колено в воду, урядник остановился – задумался. Ребята тоже встали – ждали, чегой-то надумает?
– А теченье-то здесь ого-го! – поцокав языком, Велимудр потрогал воду рукою. – И водица – не парное молоко. Вполне могло ноги свести. Там у нас что – излучина? Вот и поглядим. Может, чего и вынесло?
Мертвое тело пастушонка обнаружила Войка. Ойкнула, закрестилась, позвала остальных.
Выброшенный течением труп застрял меж камнями. Из одежки – одни порты…
– Ну, да – его рубаха…
Мертвеца быстро осмотрели, но ничего подозрительного не обнаружили. Ни ран, никаких видимых повреждений, только что лицо – одутловато-синюшное. Ну, так и понятно же – захлебнулся. Ногу свело да затянуло стремниною в омуток.
– Воя… Он как, хорошо плавал?
– Да не знаю я. Не приглядывалась. Верно, как все.
– А вы что скажете?
Ребята – и парни, и девушки – дружно пожали плечами.
– Как он плавал и как жил, надо деревенскую мелкоту спросить, – покусав губы, Звенислава высказала очень здравую мысль. Так ведь правда и есть – кому из подростков есть дело до десятилетних? До всякой этой мелочи-скелочи… Никому. Неинтересно просто. – Обязательно спросим! – покивал Велимудр. – Молодец, Звеня. Ну, что? Обратно к болоту пойдем? Еще разок все посмотрим.
Если и побывали тут чужаки, то… Искать следы на мятой траве, после того как там прошло стадо… Ну-ну! Много отыщете.
– Ой, ромашка… – наклонившись, Звенислава подобрала сорванный кем-то цветок. Несколько лепестков оказалось оторвано, верно, пастушки гадали. На суженую? Бог весть… Вряд ли – возраст уж больно юн. Хотя… Самой погадать, что ли? Было бы, на кого…
– Там вон малинник примят, – обратила внимание Добровоя. – Верно, бежал кто-то…
– Так Белян и бежал. К речке.
– А зачем ему малинник мять? Ягод поесть захотелось? Хм… ну, может, и так…
Девушка сорвала с куста блекло-красную ягоду, пожевала и выплюнула:
– Тьфу! Недозрелая…
Так же вот, шеренгой, зашагали дальше к болоту.
– Какая-то телка могла туда забрести, – вслух предположил рыжий. – Пастушонок… как его?
– Хвал.
– Да, Хвал… Хвал заметил – побежал… да и сгинул в трясине! Пока второй купался… на голову свою.
Покачав головой, Звенька сверкнула глазами:
– Ой-ой-ой! Не больно ли подозрительно? Оба пастушка – и сгинули. Один в реке, другой – в трясине. Собака еще куда-то пропала…
– Так, может, и собака – в трясине? – снова предположил Велимудр.
Войка скептически скривилась:
– Ага! Как же! Так собака в трясину-то и пойдет! Разве что – за кем-то…
– Так за коровой же! Ну, или за Хвалом.
– И все ж подозрительно, чтоб собака…
Вечером, после караула, оба часовых – урядник Велимудр и унот Глузд – докладывали обо всем господину сотнику. Вернее, говорил-то один Велька, его напарнику по данному вопросу сказать было нечего.
– Ладно, Глузд, ступай. А ты, Вель, останься. С тобой мы еще договорим. Да ты садись, не стой уже.
Ратнинский сотник Михайла-боярич заслушивал часового у себя в замке, в Михайловом городке, где все было сделано так, как сотник того хотел, чтоб было красиво, удобно и вместе с тем величественно.
Задумал все Миша, а воплотил в жизнь – старшина плотницкой артели Кондратий Епифанович по прозвищу Сучок, мастер от Бога, вместе с помощником, родным своим племянником Питиримом (в просторечии – Пимкой, или просто – Швырком). Они вот с артельщиками-плотниками и выстроили здания для управления в Михайловом городке, а по сути – на выселках, в воинском лагере младшей стражи. Собственно, так выселки и прозвали, еще в те, не столь уж и далекие времена, когда парень не был сотником, однако уже имел невиданный для подростка авторитет. Нынче же, с Мишиной подачи, считалось, что «сей малый городок назван в честь тезоименитства духовного пастыря нашего иеромонаха Михаила, в успении вошедшего в сонм праведников, стоящих пред Горним Престолом».
«Хоромы» вышли ничуть не хуже боярских, а может, даже и княжеских. Строили хорошо, с размахом, чтобы можно было совет созвать, пир устроить, да еще было где писарей посадить, и казну держать, и с возвышенного места приказы объявлять. С высокого, почти что княжеского, крыльца. Так и задумано было – на крыльце сразу видно бывает, кто из бояр к князю ближе, а кто дальше. Когда князь по каким-то торжественным случаям на крыльце восседает, то бояре на ступенях стоят – ближние повыше, остальные пониже.
В сенях устроили большие окна, не только для света, но и для воздуха, иначе на пиру так надышат, что в волоковые окошки этакий дух не пролезет! На ночь и в непогоду окна закрывались ставнями. В сенях располагалась «прихожая», а следом – горница сотника, так сказать – рабочее место для всяких «бюрократных дел», с коими Михайла управлялся не один, а с целым «взводом» писцов во главе со старшим – Ильей, дальним своим родственником.
Все кругом блестело чистотой и казенным комфортом: выскобленный до белизны пол, покрытый четырехугольным светло-серым войлоком с красными узорами. Бревна сруба скрывали гладко струганные доски светлого дерева, дощатый потолок был тщательно выбелен, правда, местами прокоптился уже от свечей, однако все равно в парадных сенях было непривычно светло.