Евгений Красницкий – Сотник. Бывших не бывает (страница 17)

Их объединяло общее дело: дни и ночи они переписывали книги, чтобы тонкий ручеёк знания не истаял в пустыне общего невежества. Читали и обсуждали прочитанное. Отец Меркурий знал, что никогда не сможет забыть этих ночных диспутов при свете тусклой масляной лампы (чего стоило добывать масло у скупого отца келаря – знал только брат Никодим). Жаркие споры двух зрелых мужчин – книжника и солдата. Они были разными, очень разными, но стали друзьями. Отец Меркурий потом часто слышал в своих ушах шёпот брата Никодима: «Запомни, друг мой, крепко запомни! Труд и знание, знание и труд, только они способны сделать наш мир лучше. Это истинные божества, истинный свет, и Христос был воплощением труда и знания. Чего стоят по сравнению с ними все базилевсы и патриархи? Да они пыль на сандалиях! Только так можно прийти к царству Божьему, только так!» Шепот, только шепот оставался им для таких разговоров, среди братии хватало доносчиков…

На седьмом году монастырской жизни брата Меркурия друг ещё раз круто изменил его жизнь. Стояла ранняя весна. Солнце пробивалось сквозь узкие зарешёченные оконца монастырской библиотеки, ветер с Пропонтиды приносил с собой запах соли и водорослей даже сюда, в царство пыли, пергаментов и папирусов. Брат Меркурий как раз закончил переписывать очередную страницу «Деяний Апостолов» и блаженно потянулся. В этот момент в помещение вошёл брат Никодим и с порога заявил:

– Я долго думал, друг мой, и нашёл тебе новое дело!

– Какое?

– Тебе давно тесно тут. Ты полюбил знание, полюбил книги, но книжным червём подобно мне тебе никогда не стать. Пришло тебе время идти в мир, нести истинный свет людям.

– Почему мне? И почему сейчас?

– Потому что ты наполовину скиф! Поезжай на Родину своей матери и неси свет её соплеменникам. Надо спешить, пока их не успели развратить, надо посеять в их души семена того, что приведёт их к царству Божьему!

– Но…

– Никаких «но», с отцом архимандритом я уже говорил, и он согласен благословить тебя на это послушание. Пока он мне верит… Передаю тебе его слова: «Это дело поглотит всю неуёмную энергию брата Меркурия!»

– Никодим…

– Не говори ничего, друг мой, мне будет не хватать тебя, но тебе надо идти. Слишком темно и душно становится здесь, слишком! И ещё: теперь уже тебе придётся стать учителем, пришло и твоё время…

– Я понял тебя. Просто я слишком часто терял друзей… Спасибо тебе, Никодим!

«Боже, как тяжко осознавать, что твой единственный друг жертвует собой, выводя тебя из-под удара. В империи становится нечем дышать… Симеон Новый Богослов торжествует над Евстратием Никейским… Снова хотят убить знание, убить мысль! А убивая мысль, имеют обыкновение избавляться и от тех, кто носит её в своей голове. Так поступили и с Евстратием, и с его учителем Иоанном Италом – объявили впадшими в несторианскую ересь. Евстратий даже отрекался от учителя, как Пётр, – не помогло. Базилевс заступался – тщетно! Чёрная братия не отступилась от добычи… Никодим знал это и решил спасти меня от такой судьбы. Ты считал себя книжным червём, друг мой, а сам поступил как воин. Твоя осторожность не подвела тебя, и ты спасся от темницы и костра. Если бы у них были доказательства, Илларион не смог бы выцарапать тебя на Русь. Но как бы это спасение не оказалось страшнее опасности – ты попал в руки тех, кто во сто крат хуже патриарших дознавателей, и они точно знают, кто ты. Пришёл мой черёд спасать тебя, друг мой. Господи, дай мне сил и мудрости сделать это, и да минет чаша сия раба Твоего Никодима!»

Какое-то движение в кроне ближайшей ели привлекло внимание отца Меркурия. Серебристо-серый зверёк с пушистым хвостом сидел на еловой лапе и смотрел на людскую суету. Странно, но белка совершенно не боялась людей. Отец Меркурий с удовольствием наблюдал за ней. Вот она почесала голову задней лапой, дёрнула украшенным кисточкой ухом и уставилась на иеромонаха. «Чего пялишься? – казалось, спрашивала её мордочка. – Припёрлись сюда, шумят, шастают, а мне, между прочим, на другую сторону надо! Ишь, ходят тут, воздух портят! А на этой стороне шишки кончились, так что мне из-за вас теперь – голодной оставаться?!»

Отец Меркурий смотрел на божью тварь, отчего-то привлекшую его внимание.

«Я тебя понимаю, зверёк. Мы тут совсем некстати, с твоей точки зрения, но такова жизнь. В ней всегда найдётся что-то, что помешает исполнению наших хотений. Какой-то неведомый философ давным-давно сказал: «Хочешь рассмешить Бога, расскажи ему о том, что задумал». Дураки считают это богохульством, а те, кто поумнее, видят в этом свидетельство величия божественного замысла, по сравнению с которым все наши желания, честолюбие, интриги, войны не более чем возня червей в навозной куче. Так что и черви, и ты, и я – все мы суть творения Божьи, и Создатель определил путь для каждого из нас. Вот только людей Он наделил еще и страшным даром свободы воли. Ему ведом любой путь, который я выберу, но право этого выбора ОН предоставил мне. Это на самом деле страшно, куда проще и спокойнее жить, когда кто-то решает за тебя, только я не хочу, чтобы за меня решали те, кому я не давал этого права. Ерисиархи говорят, что Господь не всемогущ и не всеведущ, раз допускает свободу воли, но я с ними не согласен. Я благодарен ему за то, что ОН дал мне свободу. Свободу решать и поступать сообразно этим решениям. А ещё Создатель дал мне право отвечать за последствия моих решений и действий. Он, всемогущий и всеведущий, сам ограничил пределы своего всемогущества, наградив человека свободой воли. Я знаю и чувствую что без Него, без исходящей от Него благодати невозможно спастись, но спасение возможно лишь когда усилия к этому прилагают двое: Он, в неизреченной своей милости изливающий свою благодать на всех, не делая исключения ни для кого, даже для самого последнего грешника, и человек, свободно и осознанно принимающий Его дар. Только ничего в этой жизни не достаётся просто так. Господь испытывает нас и через эти испытания возвышает. Я верю, что ОН никогда не даст человеку испытания, которого тот не в состоянии выдержать, а посему каждый из нас должен достойно и безропотно нести испытание жизни, чтобы по завершении своего пути без стыда взглянуть в глаза Создателя и своих предков. Трусливо уклониться от своего испытания – смертный грех! Дьявола зовут отцом лжи, а я назову ещё и отцом трусости. Может это тоже ересь, но в ней я покаюсь перед престолом Господа, когда придёт мой час. Он сам дал мне это право!

Вот так-то, зверёк! Перед нами обоими стоит выбор. Только тебе проще – на той стороне много еды, значит, тебе туда и надо. Осталось только перейти Рубикон – дорогу, на которой мы так некстати для тебя оказались. А вот мне сложнее. Я топчусь на берегу своего, не зная, что делать, ведь выбор человека не так однозначен, да и Рубиконов у меня несколько».

– Вот и я, батюшка! – раздался за спиной голос Харитоши.

– Быстро же ты, я и присесть толком не успел, – отец Меркурий старался правильно выговаривать славянские слова, но по улыбке возницы понял, что получается пока не очень. С момента гибели матери, обучившей сына языку своей родины, бывшему хилиарху не приходилось говорить по-славянски, так что в Киеве он начал учить язык считай заново. – Что, я опять сказал что-то неправильно?

– Да нет, батюшка, сейчас-то всё хорошо, да уж прости ты меня, смешно вы греки говорите. Шипите да свистите, а ещё щёлкаете временами, ровно та векша, что вон на ёлке устроилась. Народу полон лес, а она не боится, да ещё лается будто, – обозник опять улыбнулся.

– Так её векша зовут? – отец Меркурий порадовался возможности узнать имя бесстрашного зверька, который сподвиг его на размышления о свободе воли.

– Ага, векша, а ещё белкой кличут – ответил Харитоша. – Весёлая зверушка. Скачет день-деньской по веткам. И ещё запасливая. Орехи, шишки собирает да по дуплам прячет, чтобы, значит, зимой чего поесть было. Я ещё мальцом на них смотреть любил. Это сейчас они серые, а летом-то рыжие все. Будто огонёк по веткам скачет. А эта бесстрашная совсем.

Белка тем временем разразилась серией недовольных щёлкающих звуков.

– Ишь какая! – восхитился обозник. – Точно лается, совсем страха нет! Дескать, чего вы, охальники, в мой лес незваными пришли, подите вон! Эх ты, дурья голова, тебя же враз на шапку пустят, хвостом махнуть не успеешь.

– Эту я бы не пустил – ответил отец Меркурий. – Она храбрая! Да и начеку держится, не возьмёшь её просто так.

– Верно говоришь, батюшка, – согласился возница. – А теперь давай закусим чем Бог послал. Ты присаживайся.

Отец Меркурий пересел с облучка на край саней. Харитоша тем временем извлёк из короба чистую тряпицу и начал выкладывать на неё припасы, главное место среди которых занимала обещанная «хорошая рыбка». Бывший сотник базилевса ещё не научился различать местных рыб, особенно когда они представали перед ним в копчёном состоянии. Эта широкая и плоская рыбина казалось жирной даже на вид, чешуя отливала золотом, а запах, который исходил от неё, заставлял рот наполняться слюной. Остальные части трапезы образовывали свиту базилевса по имени копчёный лещ: несколько круглых жёлтых печёных репок, краюха ноздреватого чёрного хлеба, луковицы. Отец Меркурий давно хотел спросить, как Харитоше удаётся на таком холоде сохранять припасы непромороженными, но всё как-то забывал. Вот и сейчас вопрос мелькнул в голове и скрылся, вытесненный внезапно возникшим голодом.