Евгений Красницкий – Покоренная сила (страница 41)
– Да, ты согрешил, брат! – Мишка заговорил размеренно, с паузами между словами, стараясь не сбиться на поучительный тон. – Не по злому умыслу, гордыне или нераденью. Грех твой – от незнания и непонимания смысла воинского жития.
– Но я не воин…
– Но поставлен над воинами! По-твоему, воины не нуждаются в особом, нежели селяне, пастырском руководстве? Воины, которые самим своим существованием предназначены проливать свою и чужую кровь, отнимать чужие и отдавать свои жизни! Почему наши ратники никогда не слышали от тебя проповеди о достойном поведении воина? Почему в походах их не сопровождает слово Божье? Почему в бою их не воодушевляет пастырское благословение? Почему на поле брани некому проводить в последний путь умирающих и утешить раненых?
– Мне ходить в походы?
– Нет, отче. Ты в походе бесполезен. Прости, но не просто бесполезен, но и обузой будешь. Телесно ты слаб, верхом ездить не обучен, лекарского дела не знаешь. Да и постоять за себя не способен – при первом же случае пойдешь под нож, как агнец.
– Так что же ты…
– Ты, брат мой во Христе, мне покаялся, значит, мне на тебя епитимью и налагать! Никаких строгих постов и молитвенных бдений. Епитимья твоя – размышление, отыскание способов духовного руководства воинскими делами. Подсказать могу два пути, но пройти по ним ты должен сам.
Первый путь: призвать в Ратное еще трех-четырех священников. Храмы новые построим, но служить в них ты в одиночку не сможешь, на тысячу человек нужно не менее четырех церквей. И один из храмов должен быть воинским! Ну, а пятая церковь – у меня в воинской школе.
Второй путь. Это трудно, потому, что доселе никогда не делалось. Ко мне в воинскую школу должны прийти несколько молодых, крепких телом священников, дабы пройти обучение воинскому делу.
Мишка снова повысил голос, потому что отец Михаил собрался что-то возразить:
– Не воинами стать! Но воинскими пастырями! А для этого (ты сам убедился) надо воинское дело знать! Думай, отче, как сего достичь, а по свершении задуманного отпущен будет тебе сегодняшний грех, который, по зрелому размышлению, вовсе и не сегодняшний, а накопившийся за много лет. Не терзанием плоти, но размышлением и деянием надлежит ему быть искупленным!
Вышел из церкви Мишка еще нескоро, произошло то, чего он и добивался, – формальный обряд исповеди и покаяния постепенно превратился в одну из долгих бесед, подобную тем, которые так любили оба Михаила.
Вышел и застыл на пороге. Перед церковью стояла толпа, да еще и побольше той, которая наблюдала за «возвращением демонам людского облика».
Мимо Мишки валили в церковь воспылавшие религиозным рвением прихожане, а он стоял задумавшись, ничего вокруг не замечая.
«
– Минь, а Минь! – Мишкины размышления прервал Прошка. – Минь, сколько еще ждать-то?
– Чего?
– Ну ты велел ждать, я и жду. Покойников уже в речку скинули, разошлись все, а я жду. Ты же велел ждать, а чего тут еще делать-то? Все разошлись: кто в церковь, кто еще куда… Мне щенков кормить надо, Листвяна, наверно, уже приготовила все. А ты сказал: жди, а чего ждать-то? Вон уже нет никого, и покойники уплыли…
– Зануда ты, Прохор.
– А?
– Да так, ничего. Может, это и хорошо. Скотине всегда по многу раз одно и то же повторять надо. Пошли щенков кормить.
– Ага. Только скотине не всякой повторять надо, а той, что поумнее: собакам, лошадям…
На эту тему Прошка был готов распространяться сколько угодно, но Мишка прервал его:
– Погоди, ты Рыжуху мою видел? Сильно она побилась?
– Сильно, – Прошка сочувственно вздохнул и принялся перечислять. – Правый бок, выше к спине, чуть не до мяса ободран, правую переднюю бабку зашибла – распухла вся. И глаза слезятся, красные все. Мы с Юлькой ее полечили… Да! Она жеребая еще!
– Рыжуха?
– Так это… – Прошка удивленно поморгал глазами. – Не Юлька же!
– От кого?
– От жеребца.
– Да знаю, что не от петуха! – Мишка с досады даже сплюнул. – Разговаривать с тобой, Прошка – одно мученье! От какого жеребца? У нас же такие одры водятся, что лучше уж никакого приплода, чем от них!
– Это вряд ли! – авторитетно завил Прошка. – Рыжуха кобыла с понятием, кого попало к себе не подпустит. Да и жеребцы на пастбище тех, кто послабее, от кобыл отгоняют. Кусаются, лягаются…
Прошка пустился в подробное описание брачного соперничества жеребцов, а Мишке вдруг стало так досадно, словно неведомый производитель обязан был посвататься и жениться только с Мишкиного благословения, но обязанностью своей пренебрег.
– И какой срок?
– А? – Прошка, увлекшись своими рассуждениями, не понял вопроса. – Какой срок, Минь?
– Я спрашиваю: когда жеребенка ждать?
– Так не скоро еще, где-нибудь весной, лошади же целый год жеребят носят.
– Целый год, говоришь? Тогда при чем тут пастбище? Она что, на снегу паслась, когда ее… Это самое.
– Ой, и правда! – Прошка от удивления даже остановился. – Тогда не знаю, Минь.
– Чего не знаешь?
– Кто Рыжуху покрыл. Вы же тогда в Туров ездили.
– В командировке, значит, нагуляла… – Мишка осекся, слишком поздно поняв, что ляпнул вслух нечто неадекватное ситуации. – Слушай, Прош, а ты как догадался, не заметно же еще ничего?
– Ну… – Прошка неопределенно пошевелил в воздухе пальцами. – Почувствовал, эдак… Да ты у Юльки спроси, она со мной согласилась.
– Вылечить-то сможете?
– Да конечно! – Прошка даже и не задумался перед ответом. – Все пройдет, ну, может… хромать будет… немножко. Да нет! Выздоровеет! Ты только не забывай ее, разок в день подойди, поговори, хоть недолго, ей же обидно: ездил, ездил, а как заболела, так и забыл.
Кого он мысленно обматерил, Мишка затруднился бы определить даже для себя самого, но, дойдя до дому, тут же полез в погреб за любимой Рыжухой морковкой.
– Девочка моя, – ласково приговаривая, Мишка оглаживал кобылу одной ладонью, а на другой подавал Рыжухе морковь. – Я тебя люблю, я тебя не забыл, я тебя не брошу. Вас у меня двое было: ты да Чиф, теперь ты одна осталась. Вы меня оба спасали, как умели, если бы не вы, мне бы уже не жить. Дурак я, дурак со своей наукой. Команду создать, команду… Да кто же знал? Это я ТАМ привык – в «каменных джунглях»: есть семья, есть друзья разной степени близости, и есть команда единомышленников-профессионалов. А вот оказывается, что есть еще и нечто четвертое, не знаю, как и назвать. И не только люди. Сколько раз я ЗДЕСЬ уже по краю прошел? Почему вы меня вытаскивали? Ты, Юлька, Роська, Чиф… Кто я вам?