Евгений Красницкий – Перелом (страница 65)

– А в чем, тятя? – отрока задело за живое.

– В чем? – Фаддей уселся поудобней. – Так сразу коротко и не ответишь. Но теперь тебе это понимать надо.

Вот ты знаешь, что если сотник десятника не примет, то тому десятником и не быть? Знаешь. А почему? Да потому, что сотнику нужен такой десятник, который ему, а значит и сотне, завсегда верен будет. И у которого мыслей паскудных не заведется. Кто о своем как о части общего думать способен.

Потому и ратник, когда в десятники метит, перво– наперво должен заручиться одобрением сотника. И не только его одного. Ежели он у старосты числится в негодных, то и у сотника поддержки ему ждать не след. Но и это еще не все! Совет ратников с серебряными кольцами тоже свое слово сказать должен – если они воспротивятся, не видать десятничества. Зачем такая маята, спрашивается? Так все за тем же! Чтобы всякие горлопаны да прохиндеи в десятники не пролезали! Будь у нас по-другому, всяк толстосум загребущий гривну бы носил. Вон, как в той же дружине княжеской, говорят. Потому-то князь и держится за нашу сотню, и милостями ее не обделяет, что у него самого путных десятников меньше, чем у нас, а уж про сотников вообще молчу! – Фаддей прихлопнул ладонью по столу и горделиво развернул плечи, но тут же скривился – сидеть ему все еще приходилось с бережением.

Помолчали… Веденя поерзал, глянул на отца и все– таки задал вопрос, который сразу на ум пришел, да перебивать не хотелось:

– А как же тогда ратники? Это же они себе десятника выбирают? Верно? Вдруг не захотят. Выходит, и без их одобрения тоже никак? Тогда все одно с десятка начинать надо. Наберешь тех, кто согласен, тогда и сотник прислушается? Так?

Фаддей почесал бороду, поскреб затылок:

– Так-то оно так, да и не так вовсе…

– А как? – удивился Веденя такому повороту.

– Как? Как… Редька едкая! – Чума хлопнул себя по колену и подосадовал. – Вроде и просто, да доходит не сразу и не до каждого! И ведь пока растолкуешь – взопреешь… – задумался.

Объяснить-то сыну, конечно, надо, но как словами рассказать то, что сам понимаешь просто потому, что оно так и никак иначе? Фаддей раньше и не подозревал, какое трудное дело – отвечать на вопросы, но все-таки продолжил:

– Ежели есть у кого охота свой десяток сбить, то никто не мешает – валяй, не возбраняется. Только ратников– то, что меж десятками бродят, много ли наберется? Да и новики по большей части еще с отрочества знают, под чью руку пойдут – за них отцы сговариваются. Тем более что в десяток вступать – это клятву на мече давать, и разрешить от той клятвы их уже никто не может, кроме десятника. Вот и думай. Хочешь ратника к себе сманить – прежде с его десятником договаривайся. А какой дурень хорошего ратника без великой нужды на сторону отпустит? По мне, так легче баб у колодца к миру привести! Конечно, если сотник со старостой свое слово скажут, да старики кольцами не упрутся, то и десятники уступят – выделят, сколь надо и кого. Но для этого именно что нужда немалая нужна, и сотник зря такое затевать не станет, да и опытные воины по чьей-то прихоти просто так не позволят сбитые десятки раздергивать.

Так что прежде чем дозволить кому-то под себя новый десяток собрать, не день и не месяц присматриваться будут. Все – и сотник, и староста, и старики с кольцами, и прочие десятники. Вот и выходит, что десятника всем миром выбирают.

– Ага, значит… – тут Веденю пробила мысль, от которой он даже рот открыл. – Выходит, и меня.

– Во, редька едкая, к тому и разговор! – расплылся в довольной улыбке Фаддей. – А ты, небось, думал, сам все? Ухнул вовремя – и в десятники?

Сын молчал, голова у него шла кругом: все вдруг оказалось не так, как он себе думал. Выходит, наставники его давно заприметили, может, еще на первом занятии? Или вообще раньше? Неужто ждали, чтобы отец сам к Луке пошел? А потом учили исподволь, покуда дозреет?

Перед Веденей поплыли дни учебы, и вспоминалось то, чего тогда не замечал. Сколько раз тот же Карась, привыкший командовать в уличных потасовках, порывался вести десяток, и всякий раз его наставники осаживали. А Одинец? Он-то ни разу сам верховодить не брался, а вот на тебе, говорят, сейчас за старшого. Сам Веденя и мысли не имел, чтобы это старшинство получить – на занятии все само собой произошло. Нет, конечно, он, как и все мальчишки, мечтал когда-нибудь стать десятником, а то и сотником, но это потом, в будущем. Когда станет непобедимым воем. Да и само старшинство это другим виделось – вроде праздника, который всегда за поясом носишь. А что на деле вышло? Он всего ничего в старших побыл, а уже понял – маята, да и только.

Хотя… Бывало, словно и впрямь кто-то подсказывал, что и когда нужно сделать, чтобы в десятке порядок держался. Может, отец прав, и в самом деле Перун на ухо что-то нашептал?

Веденя стряхнул с себя задумчивость и снова спросил – хотел окончательно для себя прояснить, раз уж отец с ним о таком сам заговорил.

– Тять, так выходит, не десятки себе десятников выбирают? Ратники только согласие могут выразить и все? А как же?..

– Вот ведь, редька едкая, углядел! – довольный Фаддей с гордостью посмотрел на сына. – Я до всего этого до– олго доходил, а ты сразу. Видно, и впрямь Перун к твоей мамке захаживал! Все верно говоришь! Ни один сотник, который с головой дружит, не допустит, чтобы десятники сами собой родились. Не всяк, кто силой и умом наделен, в десятники годен. Коли с самого начала в голове мысль только о гривне, а не о порядке воинском, так нечего такому в десятниках делать! Вот сотник и смотрит вместе со старостой, да теми ратниками, что имеют большой опыт и разумную голову, да о воинстве пекутся. Потому и не часто бывает, чтоб десятник сам себе десяток собрал, только если уж вовсе весомая причина для этого имеется. Ну, а кому не надо, тому заранее укорот дают. Иначе беда, если не углядят, или ошибутся, выбираючи.

– Тять, а было такое? Ну, чтобы ошиблись… У нас в Ратном?

– Было сынок, было. Не раз и по-всякому это оборачивалось, но всегда – не добром, – помрачнел Фаддей. – Сам видел, что у нас намедни случилось. И это еще, считай, обошлось – бывало и хуже. Недосмотрели как-то, не просто в десятники такой попал – аж в полусотники. И раздрай устроил, людей за собой увел незнамо куда. Почитай, четверть Ратного с ним ушла, да так и сгинула. У того полусотника мысли не столько о силе Ратного и общем благополучии были, сколько о своем главенстве. Тьфу ты, редька едкая, паршивец и все слово! Потому подходящих на воинское старшинство и высматривают заранее, с самого отрочества. Понятно объясняю?

Веденя только кивнул. Он о таком раньше и не задумывался, да, видно, теперь придется: не мог оставить в стороне радение о своем десятке, пусть и ученическом, даже если и не получится в старшие вернуться.

– Э-э-э… Ты это брось! – угадав мысли сына, Фаддей нахмурился. – Старшой в ученическом десятке, это не десятник, конечно, но и не коровья обувка. Еще, может и поважней десятничества в сотне, кого ни попадя тут поставить никак нельзя! Что ни говори, а на всю жизнь закваска! И коли доверили тебе такое дело, хоть в щепу разбейся, а оправдай!

– А как, если.

– Как? Вот уж не знаю. Я сам могу только то рассказать, чему Гребень нас когда-то учил. А он не единожды повторял, что если десятник главенства своего боится или тяготится им, стало быть, и не десятник вовсе. По нужде или по случаю поставлен. У тебя оно само взыграло, словно так и должно, и остальные это почуяли, оттого и не спорил никто. Воинское ремесло хоть и сильно от остальных отлично, а все же и сродство имеется. Оно ведь как? Один бондарь делает такие бочата, что каждым не налюбуешься. Но он только сам себе мастер. А другой тоже вроде не криворукий – и бочонок отменный сладит, и ведро, но удается ему при этом еще и наладить работу всей артели, чтобы у каждого все умения наружу. Вот так и десятник. Твое дело – не о поясе старшинском мыслить, а о том, что ты должен дать своему десятку, чтобы он стал единым целым и засверкал, ровно камень самоцветный. В том одна из главных докук у десятника, его мука и его счастье!

Утреннее солнце застало Веденю в седле. Впереди бок о бок ехали Лука с Рябым. Веденя, как и положено отроку, пристроился было сразу за сопровождавшей их выезд телегой, которой правил дядька Василий, отец Талини. Там же сидела и его родня: семейство направлялось на Боровиков хутор – гостевать к сватам с подарками. Но едва тронулись в путь, Лука обернулся и махнул Ведене рукой:

– Сюда давай, с нами в голове пойдешь!

Не спеша двинулись к развилке, после которой Талинина родня должна была ехать дальше, а всадники собирались свернуть к заброшенной веси, где уже несколько дней располагались станом десяток воинских учеников.

Вообще-то, в голове любого обоза обычно шли опытные воины, и зачем десятник поставил себе за спину мальчишку, вооруженного только ножом, Веденя не понимал, но и спрашивать не решился. Так и двигались: Лука с Рябым обсуждали свои дела, а Веденя следом, невольно слушая разговор старших.

А те, словно забыв о присутствии отрока, разговаривали о своих делах. Не таясь и, казалось, вовсе не обращая на него внимания, то вспоминали о заботах и делах своих десятков, то перескакивали на что-то вовсе уж для мальца не предназначенное. Про баб такое отпускали, что у Ведени уши горели, не столько от смущения, сколько от того, что вроде как подслушивает. Но ведь и уши же не заткнешь! Даже подосадовал: ну неужто старшие не понимают, что он все слышит? Или просто ни во что его не ставят, сопляк ведь – что он есть, что нет. Но, с другой стороны, сами же позвали и велели тут быть! Значит, хотели, чтоб он слышал?