Евгений Красницкий – Бывших не бывает (страница 39)

– Знаю.

– Вот и добро, – кивнул монах. – Потом про княгиню Ольгу расскажешь и про святость её.

– Она же не канонизирована.

– А зря. Так и скажешь, мол, упирал ищейка, что зря. Не верят в Константинополе чудесам на могиле её. По недомыслию, а может, и злокозненности. И про внука её князя Владимира, что Русь крестил и по праву должен Апостольноравным зваться, тоже не верят. Зря.

– Кажется, я начинаю понимать, – кивнул отец Меркурий.

– Ясно дело, понимаешь, – согласился Феофан. – Не дурнем уродился. Потом скажешь, что на митрополитов киевских я свернул. Каждого по косточкам разобрал.

– И особо упирал на тех, кто стоял за автокефалию?

– Ага. А также вещал я, каким достойным христианином должен быть тот, кто занимает епископскую и митрополичью кафедру, ибо тяжек крест любого христианина и вдвойне тяжек крест пастыря душ, а уж пастыря пастырей и вовсе мало кому вподъём.

– Я оценил, – усмехнулся отец Меркурий. – Губа не дура. Для начала епископскую панагию, а потом и митрополичий клобук с крестом.

– Вот и наш носатый друг так поймёт, – Феофан подмигнул, – и оценит.

– Не сомневаюсь. У него самого немалые амбиции. И у тебя, как он понимает, тоже.

– А разве он не прав? – усмехнулся Феофан. – Но и это не всё. Потом скажешь, что я долго страдал о судьбе патриархов Александрийского, Иерусалимского и Антиохийского, стенающих под гнётом магометан и латинян.

– Это понятно, – кивнул отставной хилиарх. – А что взамен?

– А взамен царство Русское, кое стоять будет лишь на одну ступень ниже царства Ромейского, даст на общее дело золото и железо. И Церковь Русская, что по справедливости должна быть первой сестрой Церкви Вселенской, тоже. И ещё скажи, что не только царство и церковь, но и смиренный служитель Божий в меру своих скромных сил поспособствует. Есть чем.

Глава 5

Конец ноября 1125 г. По дороге в Ратное

Отец Меркурий зябко передёрнул плечами и огляделся – ничего не изменилось: обоз, ёлки по обеим сторонам дороги, жёлтый от мочи снег да сгорбленная спина Харитоши, поклёвывающего носом на облучке. Разговаривать не хотелось, спать тоже, и отставной хилиарх вновь нырнул в воспоминания.

Илларион внимательно выслушал пришедшего с докладом отца Меркурия, покивал головой, задал несколько уточняющих вопросов о поведении Феофана во время разговора, хмыкнул и подвёл итог:

– Ты справился даже лучше, чем я думал, оплитарх. Я доволен!

– Благодарю, друнгарий, – отец Меркурий церемонно поклонился. – Я могу идти?

– И даже не задашь ни одного вопроса? – Илларион приподнял бровь.

– Я быстро учусь, ты знаешь, – Меркурий улыбнулся одной половиной рта. – Что мне нужно знать, ты мне и так скажешь со временем.

– А что ты сумеешь узнать сам сверх того, то твоё, – кивнул головой епископский граматевс. – Да, ты быстро учишься. Вот только у кого?

– Посмотри в кадку с водой, друнгарий, – отставной хилиарх улыбнулся с преувеличенной сердечностью, – а ещё вспомни, где я был в последние годы и с кем ты меня давеча познакомил. Ведь ты же не думал, что я остался тем же двадцатилетним лохагом, каким был в пору начала нашего знакомства, а?

– Уел, старина! – Илларион рассмеялся. – Действительно не думал, но и всего не знал. Думаю, что и теперь не знаю, ведь правда?

– А тебе нужен оплитарх, про которого ты знаешь всё?

– Ты прав, идиот в качестве правой руки не нужен, светлейший…

– Кстати о светлейшем, – отец Меркурий принял позу почтительную, но подчёркнуто далёкую от уставной, – что мне говорить Порфирородной, когда она захочет поговорить со мной с глазу на глаз?

– Думаешь захочет?

– Уверен в этом, светлейший!

Илларион по-дружески обнял отца Меркурия за плечи, притянул к себе, заглянул в глаза и прошептал:

– Ты и правда вырос, старый друг. Очень вырос. Но пусть об этом никто кроме меня не догадывается. Особенно Варвара. Со временем я поведаю тебе всё. А теперь иди, мне надо подумать.

Отец Меркурий кивнул и вышел из кельи, не оглянувшись.

Взаправду ли отставной друнгарий собирался не иметь больше тайн от отца Меркурия или по палатийской привычке лгал, так и осталось неизвестным, и виной тому стали события, понесшиеся, как закусившая удила лошадь.

Сначала пришли вести с литовского рубежа, что в своих лесах зашевелились дикие жмудины и под началом кунигаса Живбунда отправились в набег. Ну, собственно, отправились и отправились – литовские набеги давным-давно проходили в Турове по разряду погодных явлений. Есть литвины, жрать им в лесах нечего, оттого что ни год набегают – всё одно дальше Городно не дойдут, крепость для того и поставлена, а взять её литвинам не под силу.

Но это были ещё цветочки. Ягодки созрели чуток погодя. Сначала прискакавший на взмыленном коне гонец принёс вести о том, что с литвинами идут и ляхи, и Город-но они прошли, хотя саму крепость вроде не взяли. Куда подевался князь Городненский вместе со своей дружиной, гонец не знал.

Сразу поползли слухи один другого нелепей. Говорили всякое: не то князь Всеволодко с малой дружиной бросился на перехват жмудинов, чтобы, как обычно, наподдать им и загнать обратно в леса, да на сей раз попал в ловушку и погиб вместе с войском, не то переметнулся к литвинам, соблазнённый возможностью княжить над ними, а чтобы княжеский титул его признали, стакнулся с ляхами и перешёл в латинство.

Но и на этом неприятности не закончились. Из-под Пинска и Клёцка вместе с перепуганными купцами дошла весть поистине страшная – полочане. Оказалось, что жму-дины с ляхами набежали не просто так, а в союзе с полоцкими Рогволдовичами, которые исполчились и в силах тяжких явились уже не в набег, а земли брать под себя.

И что среди полоцкого войска замечены городненские стяги, а значит, князь Всеволодко переметнулся, а Городно пало, и очередь теперь за Пинском и Клёцком, где князьями сидят недобитые Святополчичи, коим Мономашичей любить не за что.

Туров замер. Тысяцкий велел закрыть ворота, кое-как исполчил градское ополчение, но за городские валы выходить не спешил. Зато подати на одоление супостата потребовал в лучшем виде.

Откуда ни возьмись повылезли юродивые, предрекающие мор, глад, язву, падение звезды на воды и прочий конец света. Впрочем, епископ справился с ними на диво быстро – взял да и засадил в поруб, где проповедовать конец света они могли разве что мышам. Свято место пусто не бывает, и на место юродивых полезли мрачные экзальтированные личности, вещающие о том, что война и следующие за ними мор и глад есть кара древних богов за отступничество. Личности отправились вслед за юродивыми. В тот же поруб. Феофан рассказывал, что после этого философские диспуты в сём мирном месте достигли невиданного накала и только чудом не закончились смертоубийством. Владыка, посчитав, что у узников остаётся слишком много сил, постановил установить сидельцам три постных дня в неделю, исключив в эти дни из рациона репу. Так как диета арестантов и в скоромные дни состояла из репы и воды, теологические споры в порубе быстро сошли на нет.

Что творится в княжестве, никто толком не знал. Даже брат Феофан, когда отец Меркурий сумел его отловить в безлюдном месте и задать вопрос в лоб о военной обстановке, в ответ разразился такой речью, что отставной хилиарх впечатлился, проникся и быстро ретировался в свою келью, где постарался записать особенно удачные пассажи, искренне надеясь, что верно их запомнил. А потом вытащил из тайника кольчугу и кинжалы, тщательно их смазал и убрал на место.

Словом, творился тот самый пожар в лупанаре во время наводнения, который отец Меркурий неоднократно наблюдал в годы своей воинской службы.

«И это пройдёт», – привычно процитировал царя Соломона отставной хилиарх и постарался занять себя делом так, чтобы и на сон времени не оставалось.

Меж тем ситуация в городе несколько успокоилась: крикунов повыловили, снабжение наладили, запасы на случай осады собрали, посад пока решили не жечь и выслали разведку. Разведка, беря пример с воеводы-тысяцкого, далеко не пошла, но, слава тебе господи, сумела найти и привести в город беженцев, которые действительно что-то знали. Оказалось, что не всё так страшно: Святополчичи не переметнулись к полочанам, а сели в осаду и успешно отбиваются, полочане, жмудины и ляхи пошли в зажитье и земли, конечно, зорят, но смерды бегут в леса и при случае истребляют находников, да и бояре со своими дружинами чувствительно щиплют врагов.

Вдохновлённый этими вестями воевода-тысяцкий всё же вышел из-за стен и пошёл искать ворогов. Даже два раза. Первый раз отошёл от Турова на семь вёрст, а во второй, расхрабрившись, на все пятнадцать. Ни ляхов, ни поло-чан, ни литвинов не нашёл, а потому громогласно объявил о своей славной победе. Сотники скрипели зубами и тихо матерились. Рядовые ополченцы матерились уже в голос.

А потом грянуло. По всему городу со скоростью ветра прошелестела весть, что некий боярин, называющий себя воеводой Погорынским, исполчил своё Погорынье и так навалял вторгшимся к нему ляхам, что последних и на развод не осталось. Так сей богатырь на том не остановился и в силах тяжких двинулся к Пинску и вроде бы побил ляхов и там. По крайней мере, ходили упорные слухи, что погорынские витязи то ли захватили, то ли потопили все вражеские ладьи, и полоцкое войско застряло под Пинском, аки рак в мерёже[73] – и ни туда ни сюда.