Евгений Красницкий – Бывших не бывает (страница 31)
– Но ведь ты тогда отдашь войско в руки епископу! – отец Меркурий развёл руками. – Не думаю, что это разумно!
– Пусть епископ так думает, – ухмылка Иллариона стала откровенно недоброй, – и князь пусть так думает. В конце концов, сходить в поход под княжеским знаменем полезно – войско должно воевать. И выжечь язычников тоже полезно – крещёные, они станут данниками. Нашими данниками, хотя все будут думать, что платят монастырям и епископу. Или ты думаешь, что орденские братья будут пахать сами?
– Нет, не думаю, – отец Меркурий отрицательно мотнул головой.
– На чём я остановился? – наморщил лоб Илларион. – Ах да, данники. Они станут кормом. Для того твой предшественник отец Михаил поедет окормлять более населённые и более христианские земли, но тоже находящиеся на границе с язычниками. Там мы будем собирать плоды земные. Поверь, кир[46] Михаил как никто лучше справится с превращением людей в овец – это его дар, который он попусту растрачивает в Ратном. Там он свою работу сделал – нашёл и дал начальное воспитание отроку Михаилу, пусть и случайно.
– Значит, ратнинская сотня будет только прикрытием? – отставной хилиарх решил, что уточнение не помешает.
– Не совсем, – Илларион наклонился к собеседнику. – Я долго размышлял, и понял, что Орден должен состоять из двух частей – светской и духовной. Сотня станет зародышем светской. Так мы навсегда решим вопрос с пополнением наших рядов.
– Каким же образом? Я не понимаю тебя! – отец Меркурий опять развёл руками. – Ты же говорил…
– Сейчас поймёшь – доброе вино обостряет ум! – Илларион поднял свой кубок и кивком велел Меркурию сделать то же.
Епископский секретарь с видимым удовольствием допил вино. Волей-неволей отставному хилиарху пришлось сделать то же. Илларион повертел кубок в руке, посмотрел на каплю вина, оставшуюся на дне, поставил на стол и заговорил:
– Да, я и сейчас скажу то же самое. Нам нужно братство равных, не отягощённых ни семьей, ни имуществом, спаянных железной дисциплиной, отдающих всё своё время войне, молитве и воинскому обучению. И новых братьев нам дадут младшие сыновья. Здесь, в Скифии, скоро станет так же, как у нас или латинян – младший сын не будет получать недвижимого имущества. Но у нас младшие идут в войско или на гражданскую службу, а тут этого нет. У латинян тоже. И нам это на руку.
– Каким же образом? – хмыкнул отец Меркурий. – Ты что, мало дрался с этими младшими сыновьями? Да их в войске франков больше половины! Чем здешние или, если на то пошло, наши лучше?
– Как ты думаешь, оплитарх, что будет, если искушённый в богословии священник скажет такому младшему сыну, что оставление латинской ереси даст ему ещё славу, почёт и сытую жизнь? Особенно если перед этим отче выбьет его копьём из седла? – Илларион сделал жест, будто цеплял рыбу на крючок. – Православных, кстати, это тоже касается.
– И что это даст? – не унимался отец Меркурий.
– Лучших, Макарий, лучших, – Илларион повысил голос, – тех, кому есть к чему стремиться и нечего терять. Именно поэтому приносить обет будет не каждый. Сначала придётся послужить. Просто в орденском войске. А потом уж правящие будут решать, кого оставить в этом войске простым солдатом, кому дать землю и превратить в светского стратиота – пусть плодит сыновей для войска и братства, а кому-то придётся тихо исчезнуть. А братьями станут лишь лучшие. Вот тут мы и подходим к отроку Михаилу.
– Академия, что он основал, будет готовить новых братьев?
– Не только, – Илларион слегка покривился. – Точнее, не столько. Главная задача Академии – готовить тех, кто будет решать.
– А сам Михаил? – отставной хилиарх поймал взгляд собеседника. – Какая роль уготована ему?
– Пока не знаю, – Илларион не отвёл глаза, – но точно не простая. Может, он когда-то заменит нас с тобой, доверено решать, или будет учить их; не исключено, что именно он станет воспитывать идею из хорьков… Или исчезнет. Тихо или со славой – Бог ведает. Это от тебя зависит, оплитарх!
– От меня? – отец Меркурий не смог сдержать удивления.
– Да, от тебя, – отставной друнгарий просто давил взглядом, – ибо ты первый, кого я наделяю правом решать! И ты первый, кому выпало воспитать идею из хорька. Михаил умён, храбр, неплохо для своего возраста образован, сумел замахнуться на несбыточное и показал, что может выполнять свои замыслы, но он пока хорёк, и от нас зависит, кого мы из него вырастим. В первую очередь – от тебя, ты будешь рядом, будешь следить за каждым его шагом, будешь направлять его, будешь учить его! И будешь следить. Каждый миг, чтобы не пропустить тот момент, когда Михаил попытается выйти из-под контроля. А он попытается. И тогда нам надо будет решить – сможем мы вернуть его в нашу упряжку, или он должен будет исчезнуть. Из хорька не должен вырасти хорь, который сожрёт нас. А насчёт идеи или чего ещё – сам решишь… Ты понял меня?
– Да, друнгарий! – отец Меркурий весь подобрался.
– Иного я и не ожидал, старый друг! – Илларион, нет, друнгарий Георгий улыбнулся так, что отец Меркурий наконец понял, почему многие битые жизнью воины слепо шли за этим человеком, не задавая вопросов.
– А теперь давай выпьем за успех нашего дела! – Илларион налил один кубок из правого кувшина, еле заметно запнулся и налил из того же кувшина второй и протянул Меркурию. – Выпьем за то, что мы обязаны сделать!
Отставной хилиарх собрал всю волю в кулак и медленно выцедил сладкое, как смерть, вино.
– Ну вот, старый друг, теперь мы будем видеться куда чаще – пришла пора многое тебе объяснить. – Илларион поставил кубок на стол. – А сейчас иди, мне пора к владыке. Будь здоров, оплитарх!
– И ты, друнгарий! – отозвался отец Меркурий.
Едва закрыв за собой дверь собственной кельи, отставной хилиарх опустился на лавку и в изнеможении привалился к стене.
Глава 4
Дорога воспоминаний вела отца Меркурия дальше: промелькнули и сгинули монахи и миряне, учившие его славянскому языку, письму и обычаям, мелькнул Илларион, растолковывающий хитросплетения политики на Руси и генеалогию правящих родов, всплыл даже епископ, настойчиво интересовавшийся, с чего бы это грека из самого Константинополя понесло проповедовать на Русь… Впрочем, епископа отцу Меркурию удалось убедить в своём миссионерском рвении без особого труда. Как только владыка понял, что одноногий грек жаждет смыться из Турова в лесную чащу поближе к язычникам, он сразу потерял интерес к отставному хилиарху – пусть скачет по болотам, убогий. Собственно, это не слишком куртуазное мнение архипастыря об отце Меркурии озвучил в одном из разговоров брат Феофан.
С Феофаном бывший полутысячник теперь беседовал не то чтобы часто – это вызвало бы подозрения, но регулярно. Начальник тайной стражи посвящал отставного хилиарха в то, о чём Илларион предпочитал умолчать. Отец Меркурий часто задавался вопросом, как Феофану удаётся обставить их разговоры так, что они не у кого не вызывают подозрений и кажутся случайными, но так и не разгадал секрета. А ещё больше отставного хилиарха изумляло, что немалую часть разговоров Феофан обставляет как публичные диспуты, и при этом умудряется вплести в нить общего разговора то, что понятно только им одним.
Словом, жизнь у иеромонаха была сложной, но интересной, и портили её только две вещи: необходимость таиться, постоянно взвешивать каждое своё слово, жест и шаг, и чистая, незамутнённая ненависть со стороны отца келаря. Последний, похоже, подозревал, кто облегчил скарбницу обители на кольчугу. Доказательств у монастырского хомяка не было, но тщательно выпоротая за утрату ценного имущества задница и заключение в «холодной» на хлебе и воде требовали отмщения. Так что на скуку отцу Меркурию жаловаться не приходилось. Вот только потом стало ещё веселее…
Стоял погожий летний день, из тех, когда смертельно не хочется сидеть в душной келье и слушать журчание седого как лунь монастырского книжника, вещавшего о христианских подвигах местных проповедников. Особую пикантность этому занятию придавал тот факт, что книжник от старости потерял все зубы и оттого шепелявил. Кроме того, учёный муж заикался и постоянно терял мысль разговора.
Дверь отворилась, и на пороге возник послушник.
– Отче Меркурий, тебя к себе отец Илларион требует, – оттараторил парень, отмахивая поклон.
Отставной хилиарх встал и поклонился наставнику. Тот поднял на него осоловевшие глаза и прошамкал нечто похожее на «Иди-иди, нутякбесу хотьквасувыпью. Холодного».
– Веди! – кивнул отец Меркурий послушнику, ещё раз поклонился старцу и вышел из кельи.