Евгений Красницкий – Бывших не бывает (страница 24)
Вот и сейчас он зашёл в полутёмное кружало, сел за стол, заказал себе поесть и квасу – день выдался жаркий.
Звук вина, льющегося в чашу, отвлёк отца Меркурия от размышлений. Оказывается, пока он разглядывал дружинников, за стол к нему подсел монах. Более того, отставному хилиарху уже приходилось его видеть.
– Здрав будь, брат мой во Христе, – кивнул меж тем новоприбывший. – Грех не угостить гостя из дальних краёв. Это не по-христиански и уж вовсе не по нашему обычаю. Ладно бы купец – тот и сам угостится, но служивый из самого Константинополя – редкий гость. Не побрезгуй угощением!
Отец Меркурий слегка поклонился. Гостеприимство и любопытство скифов было известно и в Константинополе, так что отставной хилиарх приготовился отвечать на обычные в таких случаях вопросы. Однако монах только улыбнулся в бороду той добродушной и благостной улыбкой, какой учат в монастырях, и за которой как за стеной прекрасно скрываются истинные чувства. Впрочем, отец Меркурий тоже умел так улыбаться.
– Благодарю! Твоё здоровье, брат мой. – Отставной хилиарх пригубил чашу и, сделав глоток, удивлённо вскинул глаза на собеседника: – Косское?!
– Оно, родимое. Точно такое же, что подают у Диомида в Мече святого Георгия, что напротив базилики Святой Марии во Влахернах. Помнится, амфоры с ним попадали в подвалы прямо из порта, ещё пахнущие корабельной смолой и солью…
– Доводилось бывать, брат мой? – отец Меркурий взглянул на собеседника с неподдельным интересом.
– Доводилось, доводилось. И бывать, и живать, – лицо монаха так и светилось благодушием, – и молитвы возносить в Базилике Святой Софии, и в Большом дворце над свитками корпеть, и на рынках с продувными бестиями да с латинянами и сарацинами дела вести, и в термах Андроника, того, мыться, – совсем не по-монашески хмыкнул собеседник, но тут же натянул обратно постно-благочестивую маску. – Однако наши баньки, хоть так и не изукрашены, а получше будут. При наших зимах без мрамора оно пользительней. Доводилось пробовать, или опасаешься, как иные иноземцы?
– Доводилось, а как же, – кивнул головой отец Меркурий. – Хотя, верно, к вашим термам привыкнуть надо. Но мне понравилось!
На стол опустилось большое блюдо с едой. Дорогая рыба, раки, орехи, каша на меду – всего этого отставной хилиарх не заказывал и вопросительно поднял глаза на сотрапезника.
– Угощайся, угощайся, – улыбнулся тот. – От души это, и отказываться не по обычаю. Да и сердцу моему праздник – ровно в молодые годы на миг вернулся.
– Давно ли из Магнавры, брат мой? – отец Меркурий взглянул собеседнику прямо в глаза.
– Давно, брате, давно! Больше двух десятков лет минуло. После того как базилевс Алексий латинян под Диррахием поверг. Как Евфимия мерзостного в быке на Месе зажарили, так мы Град Константина и покинули… – Монах помолчал, а потом уточнил: – Того Евфимия, что рыжее мясо[30] на бунт подбил да усадьбы по берегу Понта и Пропонтиды дымом пустил.
– Эх, юность, юность, – продолжал меж тем собеседник отставного хилиарха, – чисты все, на всякую скверну душа восстаёт! Искоренить стремится! А не познав истины – как со скверной бороться? Вот и ищем мы ту истину. Каждый по-своему и каждый свою… То и тебе ведомо! – Монах ткнул пальцем в сторону отца Меркурия. – Потому и стезю воинскую избрал, что своей силой чужую злую силу одолеть думал, да! И потому сейчас к духовной силе вернулся…
– А я вот в книжной мудрости долго свою истину искал, – собеседник отца Меркурия покрутил ладонью в воздухе, – покуда не уразумел, что и книги люди пишут. Такие, как ты и я. И истина у них своя. У каждого. Собрать же ту истину – подвиг воистину вселенский. Одному такую тяжесть ни за что не поднять. Так ли я мыслю, стратиот? – глаза у монаха были уже какие угодно, только не благостные.
– А стало быть, надо, чтобы не один за весь мир радел… Тогда, глядишь, и истина каждого в общую вольётся, как одинокая молитва в общий хор милости божьей просящих… Но и молитву надобно с воем волчьим не перепутать. На то воля Божия! И наша воля тоже. Ты ешь, хилиарх, ешь. Братья твои всегда к яствам слабость имеют, за что им у врат райских искупление назначено будет. Если то искупление в этой жизни принять не доведётся… – Монах уже не скрывал интереса, а Меркурий кивал, пытаясь изобразить на лице если не благочестие, то хотя бы почтительность, только занятые работой челюсти не больно это позволяли.
Собеседник отца Меркурия поднялся.
– Прости, брат мой, но дела зовут. Коли понадобится что, брата Феофана спроси, меня то есть. – Монах повернулся к корчмарю: – За трапезу собрата моего с меня получишь! – После чего поклонился отцу Меркурию и не оглядываясь вышел из кружала.
Отставной хилиарх проглотил кусок и дал челюстям немного отдохнуть.
Ни к каким определённым выводам отставной хилиарх тогда не пришёл. Кроме одного – им заинтересовалась тайная стража. Вот только чья? С равным успехом брат Феофан мог работать на князя, церковь и на Иллариона.
С того приснопамятного разговора минуло несколько недель. Феофан больше никак не проявлял ни себя, ни своих намерений – только кланялся низко при встрече и проходил мимо. Правда, того мгновения, что разделяет щелчок в выпрямившейся спине и первый шаг по своим делам, помощнику епископского секретаря хватало чтобы бросить на отца Меркурия один взгляд. Отставной хилиарх знал такие взгляды и давно научился встречать бестрепетно, однако беспокойство как прыщ на заднице отравляло жизнь старого солдата. За годы службы сначала хилиарх Макарий, а потом иеромонах Меркурий хорошо изучил повадки людей из тайной стражи.
Сказано – сделано. Отец Меркурий отучился откладывать дело в долгий ящик, ещё будучи роарием. Усиленные поиски, разговоры, а кое-где и расспросы обогатили отставного хилиарха массой сведений, более похожих на сплетни, из которых, однако, можно было в общих чертах понять, кто есть кто в Турове. Вот об этом отец Меркурий и размышлял, пыля по кривой пыльной улице, застроенной сараями, амбарами и какими-то покосившимися халупами.