Евгений Красницкий – Бешеный Лис (страница 62)
— Ты хоть понимаешь, что это на всю жизнь?
— Что, деда?
— Роська. Преданнее, чем он, у тебя пса теперь не будет, но и тебе от него уже не избавиться. Ты давеча спрашивал: чего я с Данилой вожусь… Лет пятнадцать назад я за него вот так же хлестался, как ты за Роську. Не спрашивай: «Почему?» — тебе этого знать не надо. Теперь он десятник без десятка и сам народ не соберет. Придется мне.
— Понимаю, деда. Знаешь, был у франков такой человек Антуан де Сент-Экзюпери. Философ и воин, погиб на войне. Так вот он в одной своей книге написал: «Мы в ответе за тех, кого приручили».
Дверь снова отворилась, в горнице нарисовалась Юлька и с порога заявила:
— Мне Мишкину ногу глянуть надо!
— Гляди, — дед качнул головой в Мишкину сторону.
— Минька, болит?
— Терпимо.
— Не дергает?
— Нет.
— Точно не дергает?
— Точно.
— Повязка не промокла?
— Не чувствую, вроде нет.
— Надо все-таки посмотреть, — не удовлетворилась допросом Юлька.
— Смотри.
Пока Юлька исполняла (или делала вид?) свой лекарский долг, дед сидел задумавшись, потом неожиданно спросил:
— Михайла, кхе, как, говоришь, его звали?
— Антуан де Сент-Экзюпери.
— Не запомню. Жаль. Юлька, что там с Петрухой?
— В лубках весь, — недовольно проворчала лекарка. — Ноет. В нужник, говорит, самому не сходить.
— Кхе, в нужник. Мне бы его заботы. Посмотрела ногу?
— Да, все хорошо, повязка сухая, нога не горячая.
— Ступай.
— Корней Агеич…
— Ступай!
Юлька вышла, из-за закрытой двери послышалось шушуканье, явственно прозвучали слова: «Сидят, разговаривают…» — «Откуда я знаю, о чем?» Дед подобрал с пола Мишкин сапог, швырнул в дверь — шушуканье стихло.
— Значит, или переломишь, или выгонишь? — спросил дед, как-то очень внимательно глядя на внука.
До Мишки только сейчас дошло, что дед уединился с ним не для того, чтобы как-нибудь наказать, просто наорать и прочесть нотацию. Сотник экзаменовал старшину Младшей стражи, впервые столкнувшегося с открытым неповиновением подчиненного! И было похоже, что позиция старшины деда устраивает.
— Или подчиню, или выгоню, — твердо глядя в глаза деду, заявил Мишка. — Ломать не буду, кому он нужен сломанный?
Дед согласно кивнул и вдруг хитро подмигнул:
— Козлодуй, говоришь? Кхе! А Роську берешь на себя на всю жизнь?
— Беру, деда.
— Молодец, едрена-матрена, хоть сейчас тебе меч навешивай! Хвалю!
— За что, деда?
— За людей, Михайла, за людей. Ты думаешь, я сотней командую? Ратным повелеваю или воеводством теперь? Я людьми командую! А каждый человек…
— …это целая вселенная.
— Как?
— Каждый человек — это целый мир, и другого такого же нет.
— Да! Ты сегодня двух человек понял, судьбу их определил и на себя ответственность взял. Иной за всю жизнь этому научиться не может.
— Трех, — поправил Мишка.
— Что «трех»? — не понял дед.
— Завтра к тебе придет Первак — Листвянин старший сын. Будет просить крестить его с братьями и взять в воинское учение.
— Когда ж ты успел?
— А пока вы с Ильей к ужину готовились, а потом еще после ужина собирались вдвоем идти остров Рюген[6] от латинян освобождать.
— Рюген? — дед задумчиво поскреб в бороде: воспоминания о концовке торжественного ужина, кажется, были смутными, если вообще были.
— Ага, — злорадно добавил Мишка. — И даже пошли, но в разные стороны. Ты — в оружейную кладовую, а Илья в нужник. Там и уснули.
— Кхе! Я тебе велел уняться со своими шуточками.
— Прости, деда. А вот насчет людей для Данилы…
Дверь снова отворилась.
— Да что ж такое-то? Едрена…
В горницу впорхнула Елька и, бесстрашно просеменив к деду, полезла к нему на колени. Младшую внучку дед любил, баловал, с удовольствием держал ее на коленях и вообще относился к ней необъективно и непедагогично. Мать как-то обмолвилась, что Елька очень напоминает деду его покойную дочь Аглаю.
Елька, разумеется, совершенно бессовестно пользовалась дедовым расположением и буквально вила из него веревки, иногда, впрочем, совершенно неожиданно для себя напарываясь на дедову строгость и всякий раз обливаясь по этому поводу горькими слезами. Сейчас, по всей видимости, затаившиеся за дверью женщины решили использовать Ельку как последнее средство для смягчения дедова гнева, которого на самом деле и не было в помине. Но они-то об этом не знали!
— Елюшка.
Дед помог младшей внучке устроиться, та тут же обхватила его руками и зарылась носом в бороду.
— Деда, я тебя люблю.
Дед погладил внучку по головке, мгновенно утратил строгий вид, как-то помягчел лицом и телом и вдруг постарел.
— И я тебя люблю, красавица моя. Ты чего это сюда забрела?
— Деда, не сердись на Мишаню, он хороший.
— Ну, бабы!
Дед зыркнул на дверь, но по ту сторону стояла мертвая тишина.
— Пусть сидит, деда, она нам не помешает.
— Кхе… Так что ты там про Данилу?