Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 68)
– Ну, ладно, ладно – «не учена»! Но то, о чем я рассказал только что, я правильно догадался?
– Да, почти.
Анна слушала разговор старого наставника с Ариной и чувствовала, как пылают у нее уши; хорошо, под повоем не видно. И не понять, то ли от смущения, то ли от злости на себя, то ли от обиды на жизнь… За то, что обделена той легкостью, с которой Арина сейчас с Филимоном говорит? Слова медленно подбирает, смущается, но все равно заметно, что нет у нее того внутреннего запрета, который боярыня до сих пор в себе преодолеть не в силах. Вроде и замужем прожила намного дольше Арины, и детей родила и вырастила, а поди ж ты… И представить себе не могла, что о таких вещах можно словами говорить, тем более с мужчиной.
Фрол разговоры не то что не любил – просто не считал нужными. Зачем с бабой разговаривать? О том, что супружеская любовь, оказывается, может стать счастьем и радостью, Анна не от мужа узнала, а от его брата, уже вдовой. И радовалась, что эта сторона бытия совсем-то уж ее не обошла, пусть хоть так, украдкой. А теперь, когда в ее жизни появился Алексей, пробудилась и надежда, что не все упущено, что есть возможность что-то поправить.
А Филимон тем временем заканчивал совет:
– Ну, значит, так тогда сделаем: ты, Анюта, сведешь Арину с Настеной. Всего, что надо, никто из вас троих не знает, а вместе, я думаю, как-нибудь разберетесь. Настена свои лекарские знания к этому приложит, Арина – то, что помнит из бабкиной учебы, а ты… Тебе тоже есть что сказать, потому что из вас троих только ты одна и детей рожала, и с мужем жила, да и вообще весь путь от девчонки до матери и большухи прошла. А до мудрой старухи, – Филимон хитро ухмыльнулся, – тебе, считай, всего ничего осталось, годов десять, самое большее – пятнадцать. Боярство тебя на этом пути подхлестнет. Ну, и еще из вас троих только ты одна твердо знаешь, какой вред в этом деле незнание приносит.
– Ну, и приглядишь, чтобы Настена учебу эту совсем уж в Макошину науку не превратила. Твой урок и твой крест, боярыня, так все устроить, чтобы эти знания христианству не перечили… Или чтобы христианство этим знаниям дорогу не перекрыло – уж не знаю, что важнее. Хоть наизнанку вывернись, а сумей.
Филимон ушел, девчонки с Юлькой еще не вернулись из леса, и думать о том, что они там сейчас делают, не хотелось совершенно. И без того тошно. Нашла себе советника – кучу всего на голову вывалил, вперемешку. Разобраться бы теперь. Для начала хотя бы отделить обычные мужские… как бы помягче сказать… ну, пусть будут убеждения (а что, мужи ведь и впрямь незыблемо убеждены в своей правоте) от мудрых советов. Все-таки не ошиблась с выбором советника, слава богу, что есть такой под рукой. Ну, и от совсем уж ошеломляющих открытий тоже.
Арина молчала: то ли о чем-то задумалась, то ли просто ждала, что боярыня первой заговорит.
– Даже и не знаю, чем он меня сегодня больше поразил… – Анна откинулась на спинку стула и вертела в руках железное стило, рассеянно глядя перед собой. – После прошлого раза я невесть каких откровений от него ждала. Думала, редкостного понимания муж, все мои вопросы единым махом разрешит… А тут на тебе! Разрешить-то разрешил… но столько еще подкинул, не знаю, разгребем ли…
– Да уж… И прав он во многом, но… – Арина упрямо закусила губу, – он-то нам сколь всего наговорил, а нас и слушать не пожелал! Чуть наши слова с тем, что он для себя решил, не совпадают, так сразу рот затыкает или враньем обзывает… И как тут ответишь, не нагрубив ему в ответ?
– Ну, откуда он знает, что вранье? – запоздало обиделась Арина. – Он ведь даже и не дослушал меня, и не понял, что я хотела сказать.
– Это как раз дело обычное, Филимон слушать хотя бы пытался… Правда, слышал только то, что готов услышать. На свой лад твои слова истолковывал. Только ведь никто другой и не подумал бы с бабами что-то обсуждать, ну, кроме каких-то забот по хозяйству. Нас с тобой он счел такой беседы достойными, а это уважение, и немалое.
– Ну да… Но все равно, он же не только умудрен, но и баб, по всему видать, понимает и жалеет, не считает нас, как иные, совсем безмозглыми и бесчувственными, а поди ж! Неужто и все они
– Нет, Арина, не так. Гора-аздо хуже. Потому-то я и молчала, сколько могла, что никакой пользы от возражений не видела.
Арина несколько раз глубоко вздохнула, успокаиваясь. К ней постепенно возвращалась ее обычная рассудительность.
– Но и польза от этого разговора есть. После того, что Филимон сказал, мне и про Фому многое понятно стало. Раньше я над таким и не задумывалась – ну, есть оно и есть… как дождик там или мороз зимой… А теперь поняла: они же все уверены, что раз бабы не рвутся на ратные подвиги или в дальние походы, так нам и не надобно ничего в жизни, кроме как им прислуживать. И само это нам уже награда.
– Твой Фома хотя бы любил тебя, а многие бабы и этого не видят. Толкутся целыми днями по хозяйству, на огородах да в поле убиваются, а муж и слова ласкового не скажет. Ну, и сам в ответ не услышит, само собой… Так что если даже и есть у них поначалу любовь, то привычка и обыденность ее быстро убивают. Да какая там любовь, о чем я! – махнула рукой Анна. – Выжить бы самим да детей вырастить.
Сейчас, задним числом, Анне приходили на ум возражения, которые можно было бы высказать умудренному жизнью старому наставнику. Как ни сокрушался он о том, что обыденность лишает баб крыльев, но ведь ни словом не помянул, что зачастую именно мужья те крылья и подрезают, незаметно так, по перышку выщипывают, лишая тем и свою жизнь ответной радости. Не только мужам нужна и важна сторонняя оценка их делам – женщинам она тоже необходима, как бы и не побольше. Только мужи на друзей-приятелей, соратников или соперников поглядывают, к их словам прислушиваются, а женам еще и мужская оценка важна.
Но самыми неприятными для Анны стали слова Филимона про бабьи войны. Как-то так получилось у него, что все, ну совершенно все бабы готовы друг другу горло рвать за любого, даже самого завалящего мужичонку.
Арина будто подслушала ее мысли – или и ей поперек души слова Филимона легли?
– Да-а… Лихо он по бабьим войнам прошелся! Будто по-иному и не бывает! А ведь получается, что дядька Филимон сам себе и противоречил! – вдруг фыркнула она насмешливо. – Эх, жаль, ушел, я бы его спросила…
– О чем это ты?
– Да спросила бы, за что мужи баб любят? Вот он же свою жену любил? Неужто он ее совсем уж дурой считал?
Анна с недоумением воззрилась на Арину:
– Ты что плетешь? Умная была женщина, таких бы побольше. И души редкой – детишек и его, и своих одинаково растила, да и вообще… Моя свекровь ее очень уважала.
– Вот! – кивнула Арина. – Значит, он ее любил за ум и доброту, или еще за что, а по его словам выходит, не баба она была! Ведь все мерзкое и дурное, что ни на есть, он именно бабьей сущностью нарек, так?
– Так.
– Выходит, ум, терпение, доброта и прочее есть от этой сущности отказ! От своего бабьего естества отказ, получается? То есть все дурное – бабья сущность. Но любят-то как раз не дур, ну, по-настоящему-то если… на всю жизнь? Дурой только вначале можно плениться, если собой хороша, а потом она любому мужу опротивеет. Так выходит, что они все и любят только… – молодая женщина задумалась, подыскивая нужное слово и, не удержавшись, прыснула. – Любят-то они недобаб?!
Отсмеявшись, Арина вытерла слезы и взглянула на улыбающуюся Анну:
– А то, что мы только для мужей прихорашиваемся… Ну, не так он про это говорил! – она упрямо закусила губу. – Ну, все к войнам свел! Хотя взгляды мужей, конечно, приятны, но ведь главное тут не над другими бабами возвысится. Это и впрямь нам самим нужно. Вот когда я дома жила и Фому оплакивала, думала, что жизнь кончилась… Какие там наряды – я бы и в мешке драном ходила, ничего меня тогда не радовало! – она беспомощно развела руками. – Понимаешь?
А когда Андрей появился – захотелось. Ну ладно еще, когда он меня видеть мог, тут я бы согласилась с Филимоном. Даже если я точно знала, что Андрей меня не увидит, все равно у меня сердце от счастья пело… Я опять жить начала – оттого и радовалась. В пошивочной прихорашивалась, когда меня не видел никто… покрутилась перед зеркалом, приложила к себе бусы… И пусть не видел меня никто, но на душе-то все равно праздник! Как женщина себя чувствует, так она и выглядит, а как выглядит, так и чувствует! – улыбнулась Арина. – Вот нам и надо иной раз выглядеть… не для мужей и не для соперниц – для самочувствия! Вот. А он – войны…