Евгений Красницкий – Бабы строем не воюют (страница 27)
Анна подошла к дочерям, обняла их за плечи, привлекла к себе, вздохнула.
– Ах, какие вы еще маленькие дурочки… хоть и вымахали уже почти вровень со мной… – девчонки обмякли под материнской рукой, прижались к Анне; Арине даже почудился тихий всхлип. Ей внезапно захотелось тихонько выйти и, прикрыв за собой дверь, оставить дочерей наедине с матерью хоть ненадолго: появилось такое чувство, будто она в щелочку подглядывает за чем-то, что от чужих обычно прячут. Вспомнилась матушка, что частенько вот так же ее к себе прижимала, то ли утешала, то ли сама искала утешения. Даже когда Арина уже взрослой женщиной вернулась домой из Турова, она для матери все равно так и оставалась любимой доченькой.
– Ну, может, не часто, не каждый день, но все-таки отца вы вспоминаете, так ведь? – девчонки согласно кивнули, сильнее прижавшись к матери. – Вы у меня счастливые, девочки, вы отца помните. Хоть и редко у него за ратными заботами для вас время находилось, но он все-таки любил вас.
– Мам, вот все говорят, что отец суровым был, я слышала, и злым его называют, – нерешительно заговорила Мария, – а он ведь нас никогда не ругал, правда, Ань?
Анюта сама обняла мать, положила голову ей на плечо и мечтательно улыбнулась:
– Правда. Отец нас хозяюшками называл. Я помню, как он нас маленьких на плечи сажал и по двору катал. Подпрыгивал, игогокал, я пугалась и хватала его за волосы, чтобы не упасть. Помнишь, Маш? – все так же не размыкая объятий, Анюта наклонила голову, скосила глаза, увидела кивок сестры и удовлетворенно вздохнула. – А еще я как-то попросила его подкинуть меня высоко-высоко… чтобы улететь. Он и подкинул…
– Ну да, – хихикнула Мария, – подкинул… А дело-то не на дворе было… Ох, и громко ты тогда головой стукнулась! Слез было…
Анюта на мгновение насупилась – воспоминание было не самым приятным, но тут же засмеялась:
– Зато он потом у меня прощения просил и меду дал, чтобы не плакала, вот!
Анна Павловна молча слушала разговор дочерей, и лицо у нее было какое-то… не боярское совсем. И любовь, и горечь, и память – все в нем было.
Но невольно представила себе Андрея с ребенком на руках, да как он на него смотреть будет, да вот так по двору катать на плечах, и сама чуть не всхлипнула – так захотелось его увидеть! Ну когда же это ожидание закончится?!
Аринка отвлеклась на свои мысли и не сразу заметила, что разговор Анны с дочерьми повернулся от воспоминаний к делам насущным.
– Вот видите, сколько вы всего о своем отце помните. А у Млавы ничего этого нет и не было никогда.
– Как это? Почему? – хором выпалили сестры и тут же поняли, в чем дело. – Ой, она же совсем малая, значит, была, когда дядька Касьян…
– Вот именно. Ей и двух лет не исполнилось, когда она сиротой осталась, а Антонина – вдовой. Тетка Капа и сама уже к тому времени овдовела, так что с тех пор у них в доме одни только бабы. Лука их, конечно, не забывает, да и Аристарх у нас за вдовами на совесть присматривает, так что живут они справно, но ни отцовских рук, ни его заботы Млава не знает. Вы вот сызмала привыкли говорить, что живете в воинском поселении, но замечаете только внешнее, то, что всем посторонним видно: сотня, ратники, воинское учение… Но ведь это не все, – Анна взглянула на Арину, и та затаила дыхание, поняла: вот оно, вот; не зря боярыня этот разговор при ней затеяла, сейчас и станет ясно, зачем.
– Скажи-ка, Арина, когда ты замуж выходила, о чем думала, чего от Фомы своего хотела получить?
Арина даже растерялась – никак не ожидала такого вопроса, да и в одном слове на такое не ответишь. Невольно сказала то, что первое на язык попросилось:
– Да чего все хотят: любви и заботы, жизни семейной в счастье и покое… – подумала и добавила: – достатка в доме, наверное, чего еще-то?
– Ага, – удовлетворенно кивнула Анна. – А от тебя чего муж ждал?
– А чего все от жены хотят… – все еще не понимая, к чему она ведет, ответила Арина. – Любви, уважения, чтобы тепло женское в доме не переводилось да хозяйство в порядке содержалось.
– И у нас все то же самое. Только в воинском поселении этого мало – слишком мало, чтобы выжить. Потому и спрос у нас другой, больше, чем в прочих местах. Жены от мужей требуют, чтобы те живыми из похода вернулись, сами не подставились под дурной удар и своих сберегли… – Анна запнулась на миг, не иначе, вспоминая, что ее-то Фрол как раз и не вернулся.
– Но чтобы больше с мужа спрашивать, надо и самой другой быть! – жестко продолжила боярыня. – Сотня в поход уходит спокойно, потому что мужи уверены: случись что, оставшиеся дома этот дом сберегут. А кто остается-то? Старики да подростки… И бабы. Прокоп правильно говорил: в Ратном бабы своим мужам под стать. Не единожды от татей да лесовиков отбивались, пока сотни дома не было. Вот как хочешь, Арина, но я уверена, что живи вы в своем Дубравном, как мы в Ратном, не ты одна за лук схватилась бы. Положили бы ваши бабоньки тех татей, как курят, и ничьей помощи не понадобилось бы.
– Ой, мам, а помнишь, ты рассказывала, был у нас случай, когда баба серпом волка убила? – загорелась Анюта. – Только я не помню, кто это.
– Ну да, было дело, давно, правда. Епифана за телка кинулась с тем, что в руках было. С какой стати тот волк на него летом бросился, кто его знает, а она рядом оказалась. Полоснула серпом так, что волку переднюю лапу да полморды срезала. Бабы ее потом долго донимали, что не рассчитала, шкуру попортила, а она только отшучивалась, дескать, все равно мех летний, шубы хорошей не получилось бы. И она не одна у нас такая.
– Мам, да ты сама-то… помнишь, с Минькой тогда топором от целой стаи волков отбилась? – с гордостью поглядывая на Арину – мол, знай наших! – вмешалась в разговор Мария.
– Помню, – Анна почему-то не стала вдаваться в подробности.
Не то чтобы Арина сомневалась, что Анна на такое способна, нет, но привыкла уже: боярыня всегда чуть приподнята над повседневными заботами, а стало быть, и бедами. Невозможно было представить ее с топором или серпом в руках; у нее нынче иные хлопоты и трудности, но слова Марии лишний раз напомнили: не всегда Анна боярыней была, пришлось и ей лиха хлебнуть.
– Не о подвигах я, – отмахнулась Анна, возвращая разговор в прежнюю колею, – а о том, что у каждого – своя стезя, своя ответственность. И нельзя требовать от других, если свою ношу сама тянуть не готова. Поняли?
Девчонки дружно закивали, даже и легкую обиду изобразили, дескать, не маленькие, давно про то знают.
– Ну, если вы у меня такие разумницы, – ласково продолжила боярыня (обрадованная Анюта не удержалась, покосилась на дверь), – так что ж вы творите-то?
Озадаченные сестры воззрились на мать, не понимая, с чего это она вдруг так резко переменилась: у нее даже голос каким-то лязгающим стал.
– Мам, а что мы не так сделали? – осторожно поинтересовалась Мария.
– Все не так! – отрезала Анна. – Я для чего вам тут про ратнинских баб распинаюсь? Вашу гордость потешить, что ли? Так не сделали вы пока ничего, чтобы спесью надуваться! А вот Млава – сделала! И нечего мне тут губы кривить! – прикрикнула она на Анюту. – Млава такая же ратнинская, как и вы! И род ее не хуже нашего! Смеетесь над ней? Глупее себя нашли и радуетесь? Вы ее перед прочими отличать должны, а вы ее топчете! Да еще перед кем? Перед чужачками побежденными!
– Но ведь их всех в наш, лисовиновский род приняли, – возразила Машка, но мать ее перебила:
– Их – приняли! А Млава – по крови ратнинская, единственная здесь, кроме вас, из рода победителей! И она только что всем вам нос утерла!
– Так ты же ее сама… – возмущенно вякнула было Анька, но Анна аж кулаком по столу стукнула, заставляя дочь заткнуться на полуслове.
– Это мое дело – ее учить, а коли понадобится, так и наказывать! Мое и наставницы Арины! А вы с чего взяли, что и вам позволено? – она гневно посмотрела на дочерей. – Воинов у нее в роду не меньше, чем у вас! Я для чего вам про отличие ратнинских мужей и жен толковала? Выслушали, покивали, а думать за вас кто станет? Антонина много лет вдовеет – с нее нет того спроса, что с прочих баб. Млава с младенчества без отца осталась, должного воспитания не получила, но кровь-то воинская в ней сегодня как заговорила!