Евгений Косяков – Поправка к прошлому (страница 20)
Ничто в ней внешне не изменилось.
Внутри — тоже не изменилось.
Просто в ней теперь жило ещё одно знание, которое, как знала Софья, уже никогда её не оставит.
Знание того, что осенью — уже идущей — начнётся.
И что к зиме — она станет.
Кем — она пока не понимала.
Но, впервые в жизни, ей стало интересно прожить это до конца.
Глава 8
Два «я»
Пятница началась для Хейза с того, что он очень тщательно осмотрел собственную квартиру. Не потому, что подозревал чужих, — чужие, если приходят в квартиру, заметны гораздо хуже, чем кажется в кино, и Хейз по опыту знал, что надёжнее всего искать следы через изменения собственных привычек, — а потому, что за последние сутки в его жизни наметилась одна линия, которая его беспокоила. Листки в кармане. Один утром, второй вечером. Написанные его почерком. Текстами, которые он не писал.
Самая ранимая гипотеза, о которой он предпочитал пока не думать всерьёз, была такой: листки пишет он сам. Не этот он, сидящий сейчас в кухне перед остывшим чайником, — а какой-то другой он, какой-то параллельный, какой-то из предыдущей попытки. И способ, которым этот другой он подкладывает себе в карман записки, этому, сегодняшнему, пока неизвестен. Но этот другой — существует. Этот другой — уже жил этот день. И этот другой — его, Хейза, предупреждает.
«Его зовут Ланге».
«Он приходит ночью. Всегда».
«Не доверяй Хартману».
«Береги Элен».
Он стоял посреди кухни, в штанах и рубашке, и смотрел на полку, где у него лежали несколько старых записных книжек — рабочих, подшивки пятьдесят второго, пятьдесят третьего, пятьдесят четвёртого. Аккуратно сложенные стопкой. Поверх — чистая коробка с запасными карандашами. Всё на местах. Никаких следов того, что кто-то здесь трогал.
Он снял все три блокнота с полки. Пролистал каждый. Искал нехарактерные страницы — вклейки, разрывы, чужой почерк. Ничего. Собственные рапорты, собственные пометки, собственный тупой карандашный след.
Поставил блокноты обратно. Точно в том же порядке.
Подошёл к шкафу с одеждой. Открыл дверцу.
Шкаф был узкий, двухстворчатый, послевоенного производства, с несколькими полками вверху и с вешалкой внизу. На вешалке — четыре костюма (два серых, один тёмно-синий, один коричневый, который он не носил уже два года и собирался отдать в бедные), две пары брюк, два пиджака, одно чёрное пальто — то самое, в котором он был вчера вечером в «Вестсайде». На полке — сложенные рубашки, галстуки в деревянной шкатулке, стопка платков с меткой К. Х. (Кэтрин Хейз — она когда-то вышила ему их на Рождество сорок седьмого), пять пар носков, свёрнутых в шарики.
Он подошёл к коричневому костюму. К тому, который не носил уже два года.
В этом костюме — он это помнил абсолютно точно — он последний раз был летом пятьдесят второго года, на похоронах дяди Мэтью в Квинсе. После этого костюм висел в шкафу. Никогда больше не снимался, не чистился, не трогался. Хейз помнил даже дату: дядю Мэтью хоронили в июне, в очень жаркий день, и пиджак после похорон неделю висел на балконе, чтобы выветрился.
Сейчас, стоя в пятницу в середине октября пятьдесят четвёртого, Хейз медленно, без какого-то особого ожидания — просто потому, что это был единственный костюм, в котором он был за много лет до всех странностей, — сунул руку во внутренний карман коричневого пиджака.
Пальцы наткнулись на бумагу.
Хейз замер.
Он вытащил руку очень медленно, как вытаскивают из воды что-то, что может выскользнуть. В пальцах у него был конверт. Белый. Обычный почтовый, американского образца. Не надорванный. Заклеенный. Без марки. Без адреса.
На конверте — его собственным почерком, синими чернилами (не карандашом — это было важно: он обычно писал всё карандашом, а чернилами только самое серьёзное), была одна надпись. Всего два слова.
«Артуру Хейзу».
И под ней, помельче, в скобках:
«(прочти до 10:00 пятницы 15 октября 1954 г.)».
Хейз посмотрел на часы. Было семь сорок утра. Пятницы пятнадцатого октября пятьдесят четвёртого года.
Он отнёс конверт на кухню. Положил на стол. Сел.
Не вскрыл сразу.
Вначале — так его приучила тридцатилетняя служба — осмотрел внешне. Бумага конверта — обычная, типовая, которую продают в любой лавке. Никаких отпечатков чернил или карандаша на обратной стороне. Клапан запечатан аккуратно, клеем, а не слюной — ровный, высохший блестящий след по краю. Писал тот, кто не хотел оставлять биологических следов.
Взял со стола кухонный нож с тонким лезвием. Осторожно, не торопясь, вскрыл верхнюю кромку конверта — не клапан, а боковую, через край. Так вскрывают конверты с уликами, чтобы клапан остался нетронутым и его потом можно было изучить отдельно.
Внутри оказался сложенный втрое лист. Обыкновенный, из его же блокнота, — он узнал бумагу, её волокна, характерный едва заметный серый оттенок, который был у его конкретной партии. Лист был исписан с обеих сторон, синими чернилами, его почерком, небольшим, но аккуратным — почерком тех редких случаев, когда ему нужно было, чтобы его потом можно было перечитать без усилия.
Он развернул лист.
И стал читать.
* * *
«Артур,
Если ты это читаешь — значит, мне всё-таки хватило ума дотянуть до пиджака, который ты два года не надевал. Значит, ты этот пиджак взял с вешалки и сунул руку в карман. Значит, ещё не поздно. Это первое хорошее известие в этом письме. Дальше будут похуже.
Я — это ты. Точнее, один из тебя. Тот, который уже прожил эту историю до конца один раз и проиграл. Сейчас у меня — у того меня — осталась, вероятно, ночь, может быть, утро, не больше. Я пишу это быстро, потому что не знаю, сколько мне ещё дадут. Я пишу это тому тебе, который сейчас в Нью-Йорке стоит в начале того же самого пути. Всё, что я могу, — это оставить тебе те несколько вещей, которые могли бы нас в тот раз спасти, если бы я знал их в твоё сегодня.
Я объясню всё коротко, потому что на длинно — нет времени, а на уговаривание — нет смысла. Ты мне поверишь или не поверишь, и дальше по обоим путям пойдут разные истории. В прошлый раз — тот я, которому это письмо никто не оставил, — я шёл только по своей интуиции. Дошёл далеко. Но не до конца. Вот чего мне хватило, а чего не хватило.
Первое. Его зовут Виктор Ланге. Он физик. Он не из нашего времени. Он из 2171 года. Я знаю, что это звучит безумно. Ты, тот я, который читает, — уже видел сам, что дождь идёт вверх, что слова в блокноте подменяются, что людей стирают из мира. Значит, безумие в этой истории — не то, что пишет Ланге из две тысячи сто семьдесят первого. Безумие — если сейчас, видя всё это, ты будешь делать вид, что это тебе мерещится. Не мерещится. Ланге — учёный. В своём времени он был гением и попал в немилость. Его семью сломал один финансовый эпизод, устроенный Дэниелом Кослоу здесь, в сорок четвёртом году, в Нью-Йорке и Берне, — эпизод, от которого через три поколения обнищал отец Ланге и затем сам Ланге. Когда Ланге лишился всего в своё собственное время, он решил исправить прошлое. И исправить не спасением кого-то — а уничтожением Кослоу. Стирать его из реальности. Не убить — а перекроить историю так, чтобы Кослоу был убит в «Алгонкине» за неделю до того, как заключил свою ключевую сделку в сорок четвёртом. Тогда всё то зло, которое он натворит в следующие двадцать лет, не случится, и семья Ланге в будущем будет жить нормально.
Убийство в «Алгонкине», которое ты сейчас расследуешь, — это не настоящее убийство в полном смысле слова. Да, тело в морге существует — но это тело из другой петли времени. Ланге уже прожил эту неделю несколько раз. В каждой петле он пробует убить Кослоу немного иначе: меняет платье женщины, маршрут из лифта, рост свидетеля, время выстрела. В текущей петле — той, в которой ты стоишь сейчас — убийство случилось в среду в «Алгонкине». Но Ланге откатил его обратно, потому что что-то пошло не так. Правка была неполной: тело осталось в морге как «Джон Доу» — без имени, без документов, безымянный. Для всего участка это неопознанный труп. А в офисе на Мэдисон Кослоу по-прежнему жив и ведёт бизнес. Ланге разводит человека на два существования: мёртвый без имени в морге и живой под своим именем в офисе. Пока живая ветка открыта — правка неполная. Финальный заход — когда он уберёт и тело, и живого, окончательно стерев Кослоу из истории. Тогда Кослоу не просто умрёт — его никогда не будет.
Второе. Кослоу ещё жив. Это самое важное, что я тебе сейчас скажу. В настоящей шкале времени — той, которую мы с тобой считаем «сейчас», — Дэниел Кослоу жив. Он сидит в своём офисе на Мэдисон. Он пьёт кофе из большого фаянсового кубка с рекламой «Камель». Тело в морге — это след предыдущей петли, Джон Доу без имени. Я знаю это, потому что в свой прошлый заход я сам проверил: на четвёртый день расследования я пришёл на Мэдисон. Увидел его живым. Он меня не узнал. Но — он был жив. Именно это важно. Пока жива его офисная ветка — у тебя есть время. Используй его.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.