Евгений Костюченко – Спецназ обиды не прощает (страница 31)

— Можно. Что делать надо?

— Подтянись, сколько сможешь. Потом отожмись, то же самое. Потом пятьдесят приседаний.

Он подтянулся пятнадцать раз. Мог бы еще, но оставил силы на приседания и отжимания. Камыш замерил его пульс, записал в блокнот и сказал:

— Спасибо, Рамазан, выручил. Дуй на кухню, поторопи их там с рубоном, парням разлетаться пора.

После обеда бойцы получили снаряженные магазины и разошлись группами по трое, по двое. С каждой группой был человек в штатском. Из-за деревьев слышался поминутный визг и скрежет ворот, выпускающих очередную машину.

— Пойдем, Рамазан, чаю попьем, — пригласил Камыш.

Чаепитие проходило в углу столовой, в обществе Седого, он же Нури, и повара, который подносил новые чайники вместо остывших.

Чай был странного вкуса, и Зубов не рискнул его пить. Он вспомнил свою первую встречу с Седым в бакинской чайхане. Как давно это было… Он потер бок и сказал:

— Что-то печенка шалит. Раньше вроде не жаловался, а вот уже второй день жмет. На вино нормальная реакция, а от чая жмет.

— У меня наоборот, — сказал Седой. — Раньше тоже так было. А тут, наверно, вода особенная. Чай сказочный. Лучше коньяка. Я уже два чайника принял.

— Ты, Рома, с печенкой не шути, — сказал Камыш. — Как-нибудь проверься, это дело такое. Хотя на тестировании у тебя все в порядке. Сердце — пламенный мотор. Не хочешь на трубу подписаться?

— Да что я там не видел, на трубе? — Зубов пожал плечами. — Старый я для таких дел.

— А мы салабонов не берем. Ты бойцов видел. И заметь, не колхозники. Все офицеры, один я прапорщик. На пенсию не проживешь, а у нас платят, как в загранке.

— А как платят в загранке?

— Две тонны в месяц для начала, — сказал Камыш. — Плюс халтурку подбрасывают. И перспектива.

— Да какая, на хрен, перспектива, — вмешался Седой. — Какая тут у русского перспектива. У них свои без работы сидят, мы-то им зачем? Пушечное мясо, что ли? Так я был уже пушечным мясом, с меня хватит.

— Где был? — спросил Камыш, подливая чай в пузатые стаканчики.

— Первая командировка в Герат. С бандами работали. Два ранения. Вторая — Пули-Хумри. Баглан брал. Слышал про такие места на карте мира?

— Не приходилось, — Камыш усмехнулся. — Может, ты, Рома, слышал?

— Да я в географии не очень, — сказал Зубов, он продолжал обдумывать отход, и поэтому моментально вспомнил знаменитого Шеховцова (полковника или майора?), который при штурме Баглана просто подогнал к духовским укреплениям пару самоходных гаубиц и прямой наводкой наделал проломов, через которые не то что пехота, танки смогли ворваться. Но здесь придется воевать без гаубиц…

— Да что вы вообще тогда знаете, — махнул рукой Седой. — В общем, хватит, навоевались. Уж лучше я в своем Абакане буду водку пить с шахтерами и бандюками, чем тут на черных горбатиться.

— Ну, насчет горбатиться ты погорячился, — сказал Камыш. — Русские специалисты здесь очень даже ценятся. Это, конечно, на каждом заборе не пишут, но народ нас уважает. Местных на трассу посылать смысла нет. Там ведь как получается? Поставили какую-нибудь хренотень, «мадэ ин не наша», типа датчика телеметрического. С горы спускается Ахмед и хочет ее раскурочить. Если в охране будет Мамед, они как-нибудь договорятся. Или родственников общих найдут, или просто побоится Мамед действовать по уставу, его же потом достанут, и родню его достанет родня этого Ахмеда. Понятно, да? А если в охране русский Ваня, Ахмед уже не полезет. Ваня и шмальнуть может, и где ты его потом найдешь на просторах его родной Курганской области?

— Шмальнуть другое дело, — сказал Седой. — Это мы с удовольствием.

— Ахмед в Курганскую область не поедет, — не удержался Зубов. — Если Ваня Ахмеда завалит, брат Ахмеда завалит любого русского. Мы для них все одинаковые, как и они для нас.

— Ваня Ахмеда не завалит, — сказал Камыш. — Заваливать у нас другие ребята заряжены. Иностранные специалисты.

— Афганцы, что ли? Слышали, — сказал Седой, отставив стаканчик. Лицо его покрылось красными пятнами. — Был у меня друг-афганец. Сколько мы с ним на пару натворили, это не за чаем рассказывать.

Повар подошел к Камышу и что-то прошептал на ухо. Камыш встал и ушел куда-то, а Седого вдруг развезло, словно от водки, и он ударился в бессвязные воспоминания, где перемешались афганские кишлаки, абаканские притоны и расстрелянные тюменские кооператоры.

Когда Камыш вернулся, Седой уже молчал, тупо уставившись в одну точку, и не отвечал на вопросы.

— Что это с ним? — спросил Камыш. — Где он мог так напиться? И запаха никакого.

— Вот и попил чайку человек, — сказал Зубов.

— Беда с вами, ветеранами, — сказал Камыш. — Хотел его в город послать, а он спекся.

— Давай я поеду, — сказал Зубов. — А он за меня на кухне останется. Незаменимых нет.

Камыш словно не расслышал этого предложения и продолжал трясти Седого за плечо. Но тот упорно смотрел в окно, облизывая губы, и не отвечал.

— Незаменимых нет, говоришь? Ну ладно, — наконец, решил Камыш. — Поедешь ты, что же делать. Заберешь человека в одной конторе, доставишь в другую контору. Отвечаешь за него на все сто. Ему полагается, вообще-то два телохранителя, но ты и один справишься, я чувствую. Под камуфляж надень гражданку. На всякий случай. Если что, моментом скинул шкуру, и совсем другой человек. Это я так, советую как старой гвардии.

Они поднялись в каптерку, Камыш выдал ему магазин к «кипарису» и отсчитал двадцать патронов.

— Почему только один магазин? — спросил Зубов.

— И одного много, — сказал Камыш. — Не доводи до стрельбы, понял? Ты не стрелять едешь, а охранять. Понял? И вообще… Будь поосторожнее.

— В каком смысле? — Зубов заметил, что Камыш как-то замялся перед последней фразой.

— Ни в каком. Ну, в общем, помалкивай с ним. Сын у него в Москве. Еще никто ничего не знает, но ты знай, чтобы лишнего не ляпнуть. Кажется, пацан попал в неприятную историю, но я тебе ничего не говорил.

— А что за история? Ты уж давай договаривай, раз начал.

— Да я сам по испорченному телефону слышал… Пацан-то пропал, вот какая история. Напросился на командировку в Питер. Вот когда всех-то подняли по тревоге. Поехал с командой, дали ему адресок, чтобы информацию снял с барыги какого-то. Машину дали, спецсредства, оружие, все как положено. А он пропал вместе с напарником. Не вышел в точку сбора, трубку отключил. Может, залетел. Может, у барыги охрана своя была. Всякое бывает, работа такая, а пацан и в деле-то не бывал. Но может быть и совсем херовый вариант. Может быть, пацан решил свинтить из конторы. Говорят, гнилой он. Выделывается много. В конторе таких не любят, и на дело не брали никогда. А в этот раз людей не хватало, его и вписали. И вот на первой же командировке он нам отчубучил. А это уже всех заденет. Слышал что-нибудь на эту тему? Ночью в курилке всякое можно услышать, а?

— Нет, не слышал, — сказал Зубов, старательно изображая полное равнодушие.

— Ну, тогда дуй вперед. Водила в курсе. На веселом автобусе поедешь.

Глава 20

У Рены было много недостатков, как и у любой другой женщины. Достаточно много, чтобы не жениться на ней. Самый страшный из них сейчас изводил полковника Клейна. Рена была болезненно чистоплотна. Оказавшись в комнатке, где им предстояло ожидать своей участи, она тут же принялась ее обустраивать. Эльдарчик был уложен на кушетке и укрыт дубленкой. Себе и Клейну Рена устроила постель на полу, расстелив пару шуб и покрыв их ковром. Под голову пошли свернутые махровые полотенца, а накрылись они махровыми же халатами. Всем этим турецким добром комнатка была набита под завязку. Коробки и клетчатые сумки с шубами, халатами, полотенцами и спортивными костюмами пришлось раздвигать и ставить в пять- шесть слоев, чтобы освободить место для сна. Переставляя коробки, Клейн добрался до окна, и оно оказалось без решетки.

А утром Рена обнаружила коробку с пылесосом, и тут же пустила его в дело.

Она ничего не спрашивала. И за это ей можно было простить все. А вот сможет ли она простить Клейна?

Полковник Клейн поглядывал на часы. Сегодня ночью в разговоре с Шалаковым он совершил ужасное должностное нарушение. Если бы он еще оставался начбезом холдинга, то это нарушение могло стоить ему очень дорого. Но он считал себя уволенным, и это нарушение могло спасти жизнь не только ему, но и Рене. А может быть, и кому-то еще.

Когда Шалаков заявил, что Кот не прибыл в аэропорт, Клейн растерялся ровно на одну минуту. За эту минуту он успел мысленно послать к черту весь холдинг во главе с президентом и зарубежными инвесторами. Собравшись с мыслями, он объяснил Шалакову, как действует система контроля за персоналом, установленная в этом филиале холдинга.

У каждого функционера имелся сотовый телефон. Это было очень удобно, потому что все звонки, и городские, и внутренние, фиксировались секретным компьютером. И Шалакову ничего не стоило, обратившись в отдел специальных проектов с запиской от Клейна, получить на руки распечатку всех переговоров за прошедшие несколько суток. Там он мог обнаружить звонок Панина в Питер, и это убедило бы его, что Клейн говорит правду.

Проблема была только в том, что Клейн не знал, можно ли теперь доверять отделу специальных проектов.

Пока он ожидал результата, все равно какого, Рена продолжала бороться за чистоту. Оказалось, что ей всю ночь не давал спать запах гнилой кислятины, и она обнюхала все, прежде чем нашла какие-то пятна в углу ковра. Пятна были застираны, и ковер вывешен сушиться на подоконник, и пылесос завыл с утроенной яростью, вылизывая все уголки и щелки этой пещеры Али-бабы. Пришел охранник с «кипарисом» поперек груди и оцинкованным ведром с какими-то объедками. Он молча сбросил ковер на пол, затворил окно и предупредил, что если окно опять окажется открытым, открывший окажется в морге.