Евгений Костюченко – Сафари для русских мачо (страница 42)

— Я тоже, только чуть раньше, — сказал Кирсанов.

— Такая бомба называется «русская тишина».

— Скрупулезно подмечено, — согласился Гранцов — Такой тишины я еще никогда не слышал.

Когда они подъехали к пристани, навстречу выбежало все местное население, включая собак и кур. Население считало своим долгом сообщить об ужасном взрыве, который только что чуть не снес их ветхие строения в реку. Сержант, стоя в джипе, произнес речь. Население воспрянуло духом, под навесом начали сдвигать столы, и несколько кур горько пожалели о своем необдуманном порыве.

Импровизированный банкет проходил под лозунгом «народ и армия едины». Кроме курятины, стол украшали и экзотические блюда. Рис с какой-то липкой картошкой (оказалось, это были бананы), жареные пираньи и что-то еще, чему ни Кирсанов, ни даже Василь не смогли подобрать определения, а Оксана не знала, как это будет по-русски.

Василь пообнимался, здороваясь, с немногочисленной командой баржи-самоходки, но от участия в народном гулянии отказался. Он не прикасался к вину, пока не закатил «лендровер» на баржу. Зато потом отвел душу. Да так и заснул за столом.

В самый разгар пиршества, когда начались танцы под радио, Гранцов отозвал Марата в сторону:

— Я тут договорился с местным дедом Мазаем. У него лодка, он меня перебросит на тот берег.

— Да куда гнать-то, Вадим Андреевич? — удивился Марат. — Все равно завтра будем на месте.

— Времени жалко, — улыбнулся Гранцов. — Не скучай тут. Увидимся в отеле «Эксельсиор».

— Ну, тогда… Не прощаемся? — на всякий случай Марат протянул ему руку, и Гранцов пожал ее.

— Не прощаемся. Но если что, в Питере ты найдешь меня в Никольском соборе. Я там бываю по воскресеньям, на утренней службе.

Он закинул свою сумку на плечо, поправил панаму и зашагал к реке, где уже стучал подвесной движок длинной узкой лодки.

Марат понимал, что не стоит ничего спрашивать у Гранцова. Правды тот не скажет, а врать не захочет. Улыбнется в ответ — и всё. Значит, есть у человека дело на том берегу. Дело поважнее семинара по фатта-до и прогулки над водопадами. Мучимый завистью, Марат вернулся за стол.

Но после первого же стакана вина он почувствовал странную легкость. Зависть испарилась. Каждый делает свое дело. И Марат неплохо справился с разминированием. Впрочем, так мог справиться и любой салага. Дернул — и нету фугаса. Хорошо, что никого не зацепило. А впрочем… Он вспомнил все, что случилось за день, и все показалось ему ерундой. Только одно казалось важным — то, что Оксана сидит рядом, иногда прижимаясь щекой к его плечу.

«Придурки, счастливые придурки», — думал он, вспоминая разговор о сектах. Он тоже был счастлив когда-то, постигая премудрости Единого Принципа и сбивая с ног очередного противника. И Оксана была счастлива в своей компании. Ее вырвали из семьи, его тоже, но вот они встретились здесь, на другом конце света — и что-то очень похожее на счастье слегка забрезжило впереди. Какой-то неясный свет, какая-то еле слышная музыка — и она становилась все слышнее, когда они соприкасались руками или коленями…

Наверно, Марат поступил не по-товарищески, но он забрал у спящего Василя ключи, по шатким мосткам перебрался на баржу, открыл дверь лендровера, и Оксана юркнула внутрь, и обвила его жаркими руками, ничего не говоря, да и ему было не до разговоров.

В какой-то момент она вдруг принялась шептать на тысяче языков, но он понимал ее безошибочно. И она понимала его, хотя он не говорил ни слова.

Взмокшие и опустошенные, они выбрались из машины, и Оксана бесшумно шагнула с борта баржи в ночную реку. Марат спрыгнул вслед за ней, и свежие струи плавного течения обвили его разгоряченное тело.

— Не отплывай далеко, — прошелестел ее голос в темноте над водой.

Он разглядел белое пятно ее лица, потом над водой вскинулся изгиб руки. Марат нырнул и под водой подплыл к девушке. Обхватил ее и притянул к себе, но Оксана испуганно забилась в его руках.

— Все-все, не балуйся, пусти, — жалобно попросила она. — Не люблю я такие шутки.

После короткого купания они еще долго сидели, укрывшись от комаров одним пончо и свесив ноги над водой.

— Ты хочешь спать? — спросила она. — Сейчас ляжем. Ты не заснешь раньше меня?

— Не надейся.

— Ненавижу ночи. Особенно эти жуткие часы с двух до четырех… Я не раздражаю тебя своими разговорами?

— Нет, что ты…

— Просто не могу молчать. А то закричу или заплачу. В общем, на грани истерики. У меня половина жизни прошла ночью. Мы жили как русские дворяне. Ложились под утро, вставали под вечер.

— Русские дворяне по ночам развлекали себя бальными танцами, — сказал Марат и поцеловал ее в ушко. — А под утро оттягивались на цыганках.

— Вот именно, — Оксана прижалась к нему плечом. — А у нас это совмещалось. Дворянка и цыганка в одном флаконе. Сколько же мне было? Господи, двенадцать лет… Меня старшая сестра с собой взяла на ту квартиру. Высшее общество. Все — ужасные старики, за двадцать, даже за тридцать лет. Но все равно интересно. Сижу с ними как взрослая. Пью «пепси». У них свои разговоры, я слушаю. Библия, Библия, Моисей сказал то, Моисей сказал это… Ничего не понимала тогда. Виски, «Мальборо», видео…Кто-то танцует, кто-то целуется. Самая красивая девушка, Марина Черная, все время рядом со мной. Там была еще Марина Белая, тоже красавица, но она меня не любила. А Черная любила. Учила меня целоваться. Лучше не вспоминать. Ты уже засыпаешь?

— Нет.

— У Черной был рак, и все знали, что она скоро умрет. Ей не давали много пить, но мужики к ней просто намертво приклеивались. Она каждый день приводила кого-то нового. Первую ночь он был с ней. Если оставался на вторую, то Марина делила его с кем-нибудь, а на третью он уже переходил к другой, а она приводила еще кого-то.

— Это был притон? — неосторожно спросил Марат.

— Скажешь тоже, — обиженно вскинулась Оксана. — Это просто была такая компания. Это была семья.

— Ничего себе семейка…Представляю себе эту маман.

— Не говори так. Никакой маман там не было. Но это была семья, настоящая семья. Мы все были дети. И у нас было два отца, Илюша и Яша. Два брата-близнеца. Им было за сорок, когда я пришла. Это была их квартира, а мы все были их дети, и мы жили там. Все друг другу помогали. Кто по магазинам, кто на рынок, а я поначалу только на уборке была. Все разбредутся днем, я давай выскребать, проветривать, перемывать, чтоб к вечеру опять все сверкало. Потом еще одна малолетка появилась, уже полегче стало. А потом Марина меня с собой стала брать в город, как младшую сестренку. Да я и любила ее больше, чем сестру. Мы все по-настоящему любили друг друга. Родные братья и сестры так не любят. И родные родители тоже.

— Это точно, — вставил Кирсанов.

— Что ты понимаешь… У тебя ведь одно на уме. Секс. Там это ничего не значило. Просто разрядка. Сейчас-то я понимаю, какая это нагрузка — Библию изучать на полном серьезе, и при этом в Бога не верить. А может, кто-то и верил, не знаю… Вот ты — веришь?

— Не знаю, — признался Марат.

— Значит, не веришь. Как и я. А Библию читал?

— Пробовал.

— А я даже пробовать не могу. Только слово это слышу, сразу Яшу и Илюшу вспоминаю. И все остальное. Но ты не думай, я вспоминаю без обид, без злости. Там были, в общем, вполне приличные люди… Ты думаешь, мы на улице мужиков подбирали? На колхозном рынке? Из работяг у нас были только двое. Шофер из французского посольства и охранник с брежневской дачи. Все остальные — белая кость, голубая кровь. Кстати, ты глубоко ошибаешься, если думаешь, что меня в подворотне нашли. Я вообще в Гааге родилась, между прочим. У меня в советском паспорте так и было записано: место рождения город Гаага. Ой, обними меня скорее, а то страшно стало вдруг. Я ж говорю, на грани истерики.

— Успокойся, — сказал Кирсанов.

— О чем ты думаешь? Вспомнил свою девушку, да? У тебя есть кто-нибудь?

— Была одна боевая подруга. Я даже жил у нее с месяц.

— А потом?

— А потом муж вернулся.

— Мой бедный… — она, тихо смеясь, погладила его по груди. — Ты можешь мне объяснить толком, зачем мы сюда приехали? Все люди как люди, пьют и веселятся на карнавале, а мы тут сидим на какой-то барже, какие-то бомбы кругом, солдаты, партизаны. Что мы тут забыли?

— Дела у меня тут, дела, — признался Марат. — Ромка работу предлагает. Может быть, что-нибудь и получится. Если всё так, как он говорит, меня это устраивает.

— Что он тебе обещает? Золотые горы?

— Конкретно пока не обещал ничего. Нам в прошлый раз не дали договорить, — сказал Марат. — На семинаре все обсудим.

— Зачем ты с ним связался? Тебе денег не хватает?

— Денег всегда не хватает. Лишняя прибавка к зарплате не помешает. Да еще по миру поездить хочется. А что, ты против?

— Нет. Не против, — ответила она и добавила: — Даже наоборот. Если ты будешь работать на структуру… Может быть, еще увидимся.

— Погоди прощаться! Я еще не уехал, а ты…

— Иди ко мне, — сказала Оксана. — Хватит болтать. Ненавижу эти ночные разговоры.

Марат проснулся в «лендровере» от звука мотора, под неторопливое пыхтенье и бульканье мощного дизеля. Первое, что он увидел — это вода перед капотом. Машина катилась по широкой коричневой реке. Прошло несколько секунд, прежде чем он сообразил, что «лендровер» стоит на носу баржи.

Василя он нашел на корме, под брезентовым навесом. Голубой пиджак аккуратно висел на плечиках, голубые брюки вытянулись на рундуке, широкополая шляпа расположилась на связке бананов, а все остальное было под лоскутным одеялом. Марат увидел торчащую пятку и пощекотал ее. Пятка втянулась под одеяло, а наружу показалась прелестная всклокоченная головка. Это была та самая девчонка, которая так щедро вчера подливала им вина.