Евгений Кораблев – Созерцатель скал (страница 15)

– А то как же?

– Интересно! – сказал профессор. – Надо будет заехать туда.

XV. Голумененье

Однажды вечером, перед заходом солнца, баркас лавировал около небольшого острова. Скалы, состоящие из белого крепкозернистого гранита, все были облеплены плоскими бакланьими гнездами. Остров представлял многочисленную пернатую колонию. Странно было то, что в иных гнездах виднелись яйца, в других, напротив, сидели почти взрослые птенцы. Это заинтересовало профессора, и он решил осмотреть гнезда.

Баркас высадил его и, отойдя от опасных камней, держался вблизи острова. В лучах солнца всем хорошо была видна стройная, высокая фигура Булыгина, карабкающегося по скалам.

Это был опасный путь. Все камни были покрыты свежим гуано, что делало их чрезвычайно скользкими. В иных местах гуано лежало слоем в полметра. Густота бакланьих гнезд была необычайна. Буквально нельзя было ступить шагу, чтобы не натолкнуться на гнездо. Профессор убедился в любопытном явлении: бакланы, высиживая птенцов, одновременно несут новые яйца; таким образом, можно наблюдать развитие бакланов во всех стадиях, начиная с яйца, слепого птенца и кончая почти оперившимся.

Переходя со скалы на скалу, Булыгин незаметно поднялся на самую вершину. С верхней скалы открывался величественный вид гор со снежными вершинами.

Вдали, на море, лавировал чуть заметный «Байкалец».

Налюбовавшись снежными вершинами, профессор вдруг замер от изумления.

«Какие же это горы? – спросил он себя. – Откуда? Тут могли быть Ушканьи острова, но это не они. Снежные вершины Святого Носа здесь не могут быть. Притом эти горы остры, похожи на пики».

Что же за значительный остров он видел?

Положительно это было что-то необъяснимое, странное. Он протер глаза. Незнакомые горы, сверкая под солнцем снежными вершинами, стояли среди Байкала.

Профессор терялся в догадках. Не могли же Ушканьи острова в несколько дней вырасти в большие пики!

Позднее, вечером, Созерцатель скал рассказал ему, что на Байкале существует одно странное явление, известное у поморов под названием «голумененье». Оно состоит в том, что известные предметы показываются не на том месте, где они находятся, и притом в искаженном очертании. Острые скалы кажутся плоскими, плоские – острыми. Бывают и иные очертания фигур. Объясняется это известными условиями состояния различных слоев воздуха и преломлением в них световых лучей.

Но профессор, не знавший об этом, увидав перед собой новый громадный остров, остолбенел от изумления. Он стоял, опершись о скалу, над обрывом. Он так был поражен новым явлением, что забыл, где находится, наклонился и поскользнулся.

В баркасе Алла, сидя у руля, следила в бинокль за Булыгиным; она видела его лицо, когда он высматривал что-то с вершины, и заметила его изумление.

Вдруг она испуганно вскрикнула и выронила бинокль. Руль вырвался из рук. Все закружилось у ней перед глазами. Она увидела, как профессор покатился вниз со скалы.

Неуправляемое судно под напором ветра, наклонившись набок, едва не опрокинулось.

Увидя, что Алла в обмороке, Попрядухин схватил руль.

Созерцатель скал без бинокля заметил, как упал профессор; он крикнул об этом, и баркас птицей полетел к острову.

К счастью, дело окончилось благополучно. Профессор упал на скалу, покрытую толстым слоем высохшего гуано, и это спасло его.

Ликование показало Булыгину общую к нему любовь, а испуг Аллы привел в радостное смущение. Он чувствовал на себе ее ласковый и нежный взгляд.

Созерцатель скал рассказал про чуть не погубившее профессора явление, а Булыгин внутренно волновался другим. Завтра у Верхней Ангары он расставался с Аллой, может быть, навсегда. Но ее взгляд говорил ему что-то красноречивей слов, наполняя его счастьем.

До сих пор не находя женщины по своему идеалу, Булыгин уже примирился с тем, что семью ему заменят бурмаши и скитания. Тем сильнее вспыхнуло теперь его чувство. Но он боялся показаться смешным. Ему было тридцать, а ей семнадцать. Он заставил бы себя промолчать, если бы этот обморок не выдал ее. Но только что пережитая смертельная опасность, сделавшая все остальное каким-то маленьким, через которое легко перешагнуть, придавала ему решимость. Сердце билось радостно.

Он чувствовал, что в сумерках смотрят на него в упор ее глаза, волшебные серые глаза. И чего-то просят, и требуют, и обещают. Любовь? Да, любовь. Милый! Для него они как раскрытая книга. Вот остатки робости и удивления перед ученым, приезжим ленинградским охотником за бурмашами. Вот откуда-то взявшаяся дерзость... Вот та странная печаль, за которую он любит. В этих прекрасных глазах весь их недолгий наивный роман. А вот то, что ненужными сделало слова и объяснения, что говорит глубже: ее застенчивая ласка – его счастье, его жизнь!

...Ветер крепнет. Белые гребни захлестывают лодку, и она беспокойно танцует по волнам.

Созерцатель скал с улыбкой просит, чтобы профессор передал ему руль, иначе им придется измерить здесь глубину.

Все хохочут.

– И ее! И ее зовите! – кричит Попрядухин, когда смущенный профессор пересаживается на середину лодки. – Она сегодня нас чуть не утопила.

Алла с раскрасневшимся лицом садится рядом с профессором.

XVI. Предсказание шамана

Густой туман весь день стоял над Байкалом. А когда ветер сорвал его клочья, необычайная картина представилась им. Впрочем, прежде чем что-нибудь увидеть, сначала они услыхали еще из сырой завесы оглушительный шум и гомон тысяч чаек и бакланов. А потом увидели.

Увидели они нечто необыкновенное.

Приблизительно в полукилометре от баркаса из лазурных вод Байкала, высясь над ними метров на шестьдесят, недалеко от берега, торчала гигантская человеческая голова. Черными впадинами темнели глаза, колоссальный нос был длиной в два метра. Под ним такой же рот.

Рядом с головой стояли два меньших утеса из темного кварца, уже не имевших такой человекоподобной формы. За ними шли прибрежные скалы, и дальше начинался материк.

– Что это такое? – оторопели ребята.

– Это знаменитый на Байкале Шаманский мыс, по-тунгусски Хамандрил. А этот утес-голова – тунгусский морской бог Дианду. Два меньшие столба – второстепенные боги. Сюда ездят шаманы на поклонение Дианду.

Сгоравшие от любопытства ребята погнали лодку к утесам. Но чем ближе они подъезжали, тем сходство с головой все больше пропадало.

– Значит, мы находимся уже около Верхней Ангары? – с сожалением спросила девушка.

– Да, – в тон ей вздохнув, ответил профессор.

Три отвесных столба, поднимавшиеся из Байкала, действительно, были величественны. Морской бог отличался гостеприимством. В его глазных впадинах и во рту была отведена жилплощадь для тысяч морских птиц.

При виде людей они тучей, с тревожным шумом и гомоном, поднялись из расщелин.

Осмотрев Дианду, ребята двинулись к берегу.

– Смотрите, вдали сколько лодок! – вскричал Аполлошка.

– Не напороться бы на бандитов, – забеспокоился Попрядухин.

– Нет, вон красный флаг.

Скоро они подходили к устью Верхней Ангары. Так было решено, что Верхнеангарск они посетят на обратном пути, то они только высадили жену смотрителя и Аллу. Обе женщины случайно встретили на берегу работника из зимовья и в провожатых не нуждались.

– Смотрите же! – кричали они оставшимся в лодке. – Через две недели будем вас ждать!

Тоскливо смотрела Алла, прощаясь со всеми, которые ей были дороги, в особенности с любимым человеком. Они не знали, что разлучались надолго.

– Ставь парус! – отдал приказание, наконец, Попрядухин. – А то, чего доброго, заревем.

Взвился парус, и «Байкалец» понесся вдоль берега к западу. Скоро устье Верхней Ангары исчезло из глаз.

Вечерело, когда они заметили на берегу костер и тунгусскую юрту. Профессор решил переночевать вблизи юрты.

Произвели высадку. За юртой оказался балаган из березовой коры.

Здесь жило несколько семей. На костре около юрты готовили карасей – любимое блюдо тунгусов. Вдали слышалась странная, дикая однообразная мелодия: Попрядухин сказал, что это песня, которой шаман заклинает духов.

У костра стоял старик-тунгус и варил что-то в котелке. Было заметно, что остальные относятся к старику почтительно и со страхом.

– Глава семейства? – спросил профессор Попрядухина.

– Шаман, – ответил Созерцатель скал и пояснил Аполлошке: – Ихний колдун. Предсказывать им хочет.

Ребята и профессор, никогда не видевшие тунгусского шамана, спросили его, можно ли им присутствовать. Шаман мрачно оглядел их и ответил, что можно, но еще не готов божественный напиток, который поспеет к ночи.

– Что это за питье? – полюбопытствовал Федька, как медфаковец, будущий врач, заинтересовавшийся тунгусской фармакопеей.

– Во всем мире, пожалуй, ты не найдешь другого такого одуряющего средства. Разве где-нибудь у колдунов Центральной Африки. И тунгусы его, кажется, заимствовали у чукчей, – ответил ему профессор.

– Я попробую, – сунулся Аполлошка.

– Ни в коем случае! – воскликнул профессор. – Это отвар мухоморов. Посмотрите, какое страшное действие произведет он на шамана.

Было уже темно, все тунгусы давно собрались, поджидая шамана, скрывшегося в балагане. Но колдун все не показывался.

Наконец шаман вышел в полной одежде.

Ребята ахнули. Из косматых волос туземца угрожающе торчали страшные железные рога, все тело его звенело цепями и металлическими подвесками. В руках был барабан.