Евгений Кораблев – Четверо и Крак. У Пяти ручьев. Созерцатель скал (страница 52)

— Язви их душу! — ругался обессиленный старик. — Таких трущоб даже на Северном Урале нам не встречалось, — признался Тошка.

Оба вузовца были страстные краеведы и, несмотря на свою молодость, совершили уже две значительные попытки исследовать глубь Северного Урала. Одна из них, опасная экспедиция, когда они едва не погибли, окончившаяся полным успехом, создала им даже некоторое имя. Они привыкли к самым трудным дорогам. Но теперь в этот первобытный лес и они не могли проникнуть.

— Надо быть здесь осторожным, — остановил их тунгус. — Тут может прятаться кабан.

— Дикая свинья? Разве он страшен?

— Потревоженный кабан-секач опаснее медведя. Своими страшными клыками он, случается, даже опытному охотнику вспорет живот.

Усталые путешественники, впрочем, сами отказались идти дальше и повалились на землю.

— Как лесовая нынче? — поинтересовался старик у тунгуса, растягиваясь на траве.

— Хорошо.

За зиму он убил семь медведей, двадцать нерп, много белок и других мелких зверей. Его зовут Брат волка. Такое имя за умение выискивать следы зверей и находить добычу среди чащи.

— А еще какие звери здесь водятся? — спросил Тошка.

— Олень, дикие собаки, лисицы.

Немного отдохнув, путешественники повернули обратно к берегу. Скалы над падью стояли почти отвесно Нависшие кручи поросли кустами даурского рододендрона, еще выше утесы темнели густой овчиной кедрового стланца.

Аполлошка вдруг остановился и долго всматривался в отдаленную безлесную макушку хребта.

— Что там такое? — спросил он. — Какие-то черные точки.

Следуя его взгляду, все перевели глаза на гору. Действительно, там двигались какие-то черные точки.

— Медведи, — спокойно сказал, всмотревшись, Брат волка.

— Только им тут ходить! — улыбнулся старик.

— По такой дороге придется идти к Баргузину, — уверил их тунгус.

— Наверно, есть более удобные пути, — удивился профессор, — как же здесь охотники ходят?

Брат волка отрицательно покачал головой. Они сделали несколько шагов. Вдруг тунгус молча указал рукой на чащу.

Созерцатель скал с винтовкой стоял у стены, заросшей сланцем.

— Он идет на охоту, — пояснил тунгус.

Путешественники с изумлением остановились, ожидая, как охотник пройдет здесь. То, как он вышел из затруднения, превзошло их ожидания. Созерцатель скал, приблизившись к отвесному утесу, вдруг исчез в чаще, через минуту вновь появился в нескольких метрах над землей; он лез вверх точно по лестнице. Сердце у всех много раз замирало, видя отважного охотника, повисшего над пропастью, державшегося только на тонких ветках кедрового стланца. Ветви этого кустарника, оказывается, замечательно крепки. В Байкальских горах это часто бывает единственная дорога, и обыкновенно охотники так поднимаются на скалы и спускаются в долины.

Аполлошка не отрывал от него глаз. Созерцатель скал со времени своего необыкновенного приезда на судно поразил воображение мальчика. Ему одновременно хотелось походить и на бесстрашного моряка и на молодого профессора, знавшего все и умевшего так интересно рассказывать. Собравшись с духом, он попробовал подняться, как моряк, кверху на скалу. Но тогда как охотник поднимался удивительно легко и ловко, плотный и неуклюжий мальчик пошел ломить и крушить. Кругом него трещали сучья, сыпались камни.

— Дахтэ-кум[55], — указал на него тунгус со смехом.

— Осторожней! Не сорвись! — кричал старик, удивляясь его смелости. — Истинно, дахтэ-кум!

Созерцатель скал издали заметил подражателя и улыбался.

— Эй, слезай назад! Будет! — позвал, наконец, Попрядухин, так как мальчик ушел довольно далеко и уже едва виднелся вверху среди чащи.

Аполлошка что-то ответил, но за дальностью расстояния нельзя было расслышать.

Вдруг крик испуга вырвался у всех. Выше мальчика, метрах в десяти, кусты зашевелились. Очевидно, там был какой-то зверь.

Действительно, через мгновение на скале показалась голова громадной рыси. Это была гигантская серая кровожадная кошка, ростом с волкодава, тигр северных лесов. Увидев приближающуюся добычу, она замерла. Зеленые глаза ее страшно загорелись, хвост слабо изгибался. Она не сводила глаз с поднимающегося, ничего не замечавшего, мальчика. По судорожным подергиваниям ее спины видно было, что она приготовилась к прыжку.

Все подняли страшный крик, надеясь испугать зверя, но, к удивлению, рысь не обратила на них никакого внимания, точно понимая, что на таком расстоянии они ей неопасны. Старик схватил ружье, но стрелять через голову мальчика было рискованно.

В эту минуту, когда все с замиранием сердца окаменели в ожидании смертельного прыжка, вдруг раздался резкий свист. Рысь мгновенно подняла голову и обернулась. Потом громадными прыжками скрылась в чаще.

— Смотрите! Смотрите! — вне себя от удивления воскликнул профессор.

Вверху, на диком камне, выступавшем из зарослей, сидел Созерцатель скал. Рысь, как кошка, ласкалась, выгибалась и терлась около его ног. Он ласково с улыбкой гладил ее. Потом рысь забралась ему на колени и умильно, как все кошки, толкалась ему в подбородок головой и чесалась о грудь.

Тунгус спокойно смотрел на эту редкую сцену.

— Это приятели, — улыбнулся он в ответ на обращенные к нему удивленные взгляды. — Это его помощник по охоте. Еще нет второго друга.

Созерцатель скал, видя устремленные на него удивленные взгляды, посмотрел по сторонам, потом резко и продолжительно свистнул.

Через несколько минут путешественники увидели мчавшуюся издали птицу. С шумом огромный баклан опустился Созерцателю скал на плечо. Охотник ласково погладил его по голове и спине. Усевшись на плече моряка спокойно, точно на утесе, баклан начал чистить перья, не обращая никакого внимания на лежавшую у него на коленях рысь. И только когда та попробовала играть распущенным для чистки крылом и протянула лапу, баклан свирепо тюкнул ее в пятку. Рысь отдернула и затрясла лапу.

— Приятели! — повторил с улыбкой тунгус и пояснил, что оба животных воспитаны с младенческого возраста Созерцателем скал. Они так привыкли к жителям юрты, что обычно всегда находятся возле нее. Только теперь прибытие большого числа новых людей заставило их удалиться в лес. Если же путешественники проживут у них с неделю, то животные также привыкнут к ним. Мальчик, спустившийся вниз, сиял от восторга, глядя на дружбу рыси, баклана и человека.

VII. Чивыркуйский залив

Покуда Созерцатель скал чинил лодку, профессор решил объехать Чивыркуйский залив.

Захватив припасы, кое-какие приборы и ружья, они однажды утром отплыли от полуострова. Лодка не торопясь двигалась по заливу.

Дикие и безлюдные берега священного моря отличались необыкновенной живописностью.

Несколько часов они плыли вдоль каменной стены, отвесно на пятьдесят-сто метров подымавшейся из воды. На этой неприступной круче рос дремучий хвойный лес: кедры, ели, лиственницы — вековые гиганты в несколько обхватов, казавшиеся снизу игрушечно маленькими. Местами стены дали трещины. Обрушившиеся породы гранитов и сиенитов, нагроможденные в первобытном беспорядке, загораживали образованный обвалом естественный проход.

— Точно динамитом взорвало!

— Эх ты, заводская косточка! — улыбнулся Аполлошке профессор. — Вода, мороз да бури посильней динамита. Они устраивают не такие обвалы.

— А вон какие башни! — с любовью сказал мальчик, которому дикие скалы напоминали Урал.

Едва лодка приближалась к ним, как со стены с оглушительным шумом враз снимались тысячи чаек и бакланов. С пронзительными криками они вились у скал над лодкой, точно хотели помешать незваным гостям.

— А, шут. Тут целая колония!

Действительно, в гротообразиых выступах скал, в расщелинах они часто видели не замеченные с первого взгляда сотни птичьих квартир. Скалы были сплошь улеплены плоскими бакланьими гнездами, из которых торчали головы птенцов.

— Кшш! Кшш! Отворачивай скорей назад! — кричал испуганно Попрядухин, зажимая уши. — Заклюют, стервы! С ними оглохнешь! Кшш! Кшш!

Птицы с оглушительным шумом носились над баркасом. Ребята со смехом отъезжали к середине. Но потревоженные хозяева преследовали их злобными криками. Наконец, это надоедало, и профессор стрелял. Испуганные птицы тучей уносились к берегу.

— Вот что значит коллектив, — заключил Тошка.

Сколько они ни проехали в первый день, везде берега представляли дикую скалистую пустыню. Утесы заросли непроходимыми лесами, куда едва ли заглядывала нога человека со времени мироздания. В падях и низинах часто почва была болотиста.

Возле устьев неведомых речек попадались иногда то остов давно покинутой тунгусской юрты, то заколоченное зимовье, где в иные годы жили артели рыбопромышленников. Но эти маленькие закоптелые срубы с плоской крышей, поросшей травой, с заколоченными окнами, еще более подчеркивали необитаемость скалистой пустыни. По берегам рек и ручьев росли: осина, бальзамический тополь, ива, болотные пихты.

В местах открытых, где больше пригревало солнце, приветливо глядели березы; белоствольные, весело кудрявые, они резко выделялись среди темной хвои прибайкальских лесов, внося в мрачную, суровую нахмуренность Восточной Сибири ласковое, что-то женственно мягкое, «рассейское».

— Эх, березынька белоствольная, в Сибирь, голубушка, пришла! — вздыхал Попрядухин. — Русским мужичкам жилье очистила.

— Что? Что? — переспросил Тошка.